до невыносимого

— сучкой моей будешь, понял? — ещё чего, блять, — отфыркивается, глаза свои блядские закатывая, карандашом чёрным подведённые. ваня до скрежета зубного раздражает. и до дрожи в коленях хочется его. личное серёжино наваждение, которое в один момент отъебать хочется, чтоб ходить не мог после, а в другой — по моське смазливой кулаком проехаться, правки внося в эти его черты утончённые, от которых серёгу уже воротит. воротит от того, как в своих джинсах узких бёдрами крутит под музыку, пиво расплёскивая, в стакане янтарным поблёскивающее. воротит от того, что шлюхой его, кажется, каждый второй здесь считает, но подходить боятся. потому что ваня, может, и шлюха, но элитная — не каждый позволит себе, и это за версту чувствуется, а вот издалека смотреть, зрелищем наслаждаясь, никто не запрещает. а зрелище ваня показывать умеет ещё как. чего стоят одни эти его кроп-топы, открывающие вид на живот подтянутый и мышцы косые, вниз под пояс джинс уходящие. но что бы он там из себя ни строил и как бы ни выглядел в глазах этих ублюдков пьяных, которым только свежего мясца подавай — вот слюной и исходятся на всё, что более менее развязно и доступно выглядит, серёжа знает, что ваня девственник самый настоящий. доказывает, что там ещё в голову патлатую взбредёт, пусть сколько хочет, но правда одна, и она в том состоит, что эта сучка только для серёги себя бережёт. — ты полностью фейковый или как? — в приоткрытые ванины губы выдыхает, бёдрами к чужим прижимаясь. потому что достал уже клоунаду свою разводить, всем вокруг повод лишний давая хуйню про себя думать. серёже похуй вообще-то, но воротит его от этого. от взглядов чужих пожирающих, на ваню направленных, воротит. — а тебя ебёт? — и из рук выворачивается, за добавкой пьянящей укатываясь. а серёжа его насквозь видит, и от этого только больше бесит. и хочется его тоже ещё сильнее. никто так никогда не цеплял серёжу, чтоб ладони о стояк стирать на фотки чужие, которые в телеграмме ваня шлёт ему и удаляет через несколько минут — чтоб сохранить успел. шлёт и вид делает, что не было ничего такого. вымораживает так, что кровь стынет в жилах. шаги навстречу делает и тут же из ладоней выскальзывает — падла вертлявая. строит из себя святую невинность — неприступную такую, а потом на глазах у пешкова обжимается с каким-нибудь отморозком, целуясь грязно, позволяя языку чужому во рту у себя гулять, а взгляд прямо на серёжу направлен. и как бы ни хотелось отвернуться, не в силах он. хочется игнорировать ванечку этого, чтоб знал, что не все на свете его хотят и готовы на коленях перед ним ползать. хочется, но не можется от слова совсем. потому что ваня такой весь шлюховатый со своими этими повадками бёдрами узкими крутить да смотреть томно из-под чёлки русой. весь такой просящий, когда руками талию тонкую сжимаешь и к первой попавшейся вертикальной поверхности притискиваешь его, держа крепко, но не до синяков. потому что ваня неженка та ещё и ныть потом будет, и нос воротить, и шугаться, если дальше положенного зайдёшь. серёжа знает, серёжа уже это проходил, когда случайно засос на плече чужом оставил, разомлев совсем от восторга, что чудо это в руки попалось наконец-то и не выворачивалось даже, целовать себя позволяя. а серёжа — как пёс на привязи, стоит ване за поводок дёрнуть, тут же льнёт к нему, хвостом виляя. не понимает, что его только дразнят, чтоб потом косточку манящую отобрать снова. и это больше всего вымораживает. потому что отказать ване или проигнорировать его сродни самоубийству. потому что гадёныш в момент кого-нибудь подцепит, чтоб на ревность вывести и на эмоции. потому что обиженку ебаную включает, стоит серёге с девчонкой какой-нибудь по стаканчику пропустить на тусовке да парой слов перекинуться. потому что ваня знает прекрасно, как влияет на серёжу. друзья все мозг выносят, уговаривая серёгу предложить уже встречаться ване и закончить цирк этот, который происходит между ними и который уже чем-то нездоровым попахивает. а серёга вредничает, потому что вымораживает поведение ванино. потому что выебать его хочется в толчке, чтоб колени потом дрожали, а голос охрип от стонов. потому что хочется понять вообще, что там в ваниной башке красивой творится. хоть и сродни самоубийству, но серёжа и правда решает поигнорить ваню чуток. фотки в телеге удаляет у обоих сразу, как приходят, скриншоты только успевая делать. отворачивается впервые, когда глаза эти блядские его собственные сверлят, пока к телу какого-то парня левого жмётся, а стоит серёже отвернуться, отталкивает тут же, бормоча что-то о разовой акции. думает, а не заигрался ли? но гордость ебаная никогда не позволит вовремя остановиться. но ломается всё же, когда сам пешкова зажимает в курилке за универом и шею чужую зубами цепляет, чтоб отпихнули его от себя и ушли, ни слова не сказав. но внутри у серёжи ликование разливается чувством блаженным от осознания того, как же приятно и в своей руке поводок подержать хоть иногда. а ваня ломается, губы от нервов искусывая и впервые пугаясь, что надоели серёже эти игры. но как ему скажешь теперь, что ване тоже это всё осточертело. что мерзко ему к другим липнуть, когда пешков смотрит. что от себя же мерзко и от замашек своих тупых повыводить да побесить. что хочется уже по-настоящему. в отношения хочется, а не очередной картинкой красивой быть, на которую дрочат и которую трахнуть хотят. а вот в слова не хочется, судя по всему. смотрит на серёгу щенком побитым, когда тот не видит, а стоит взглядами встретиться, сразу подмигивает и губы свои блядские облизывает развязно — уже по инерции даже. а серёжа усмехается, но взгляд отводит упрямо, хоть и член ширинку рвёт от одного только взгляда на ваню. хоть и втащить хочется, чтоб увидеть уже, что там под маской этой блядской скрывается. терпение своего апогея достигает, когда у входа в аудиторию сталкиваются случайно, вещи ванины роняя и собирая поспешно в четыре руки, соприкасаясь случайно — как током бьёт. и когда уже собрано всё, ваня за запястье серёжу хватает и в туалет тащит, чтоб в кабинку затолкать его, дверь запирая за собой, и к стенке прижать да замереть на месте. сумка где-то под ногами валяется забытая, а серёга машинально уже руки под футболку чужую запускает — привычно розовую, и гладит кожу молочную, чувствуя, как пальцы чужие дрожат, за плечи его цепляясь, и видя, как кадык чужой дёргается, когда сглатывает нервно. уверенности во взгляде впервые, кажется, ноль, и серёже вдруг хуёво так становится, что сам до этого довёл. что раньше не заметил нечто, на дне глаз этих подведённых прячущееся. ведь ничего от него не скрывали никогда — всё на поверхности лежало. надо было всего лишь желания свои ебучие и сомнения подальше засунуть и взглянуть хоть раз повнимательнее — заметил бы сразу. опция «выебать» улетает вниз куда-то по приоритетам, и просыпается жажда острая к себе притянуть, запах волос чужих вдыхая — всё тот же клубничный шампунь. ваня дышит тяжело куда-то в висок, в себя приходя — перенервничал потому что, неженка ебучая. потому что когда ваня нервничает, из него вся хуйня блядская выветривается тут же, нутро на поверхность выставляя. такого ваню приласкать надо, чтоб дальше расходиться по швам не начал. такого ваню надо любить. серёжа чувствует, как ошейник на шее сильнее только затягивается, когда ваня в шею губами влажными от блеска тычется и шепчет, что скучал, впервые в открытую признавая, что небезразличен ему серёжа. и вместе с тем бёдрами трётся, в глаза заглядывая уже привычным своим дерзким взглядом — кажись, успокоился. а серёга плывёт, за губу нижнюю кусает его, в поцелуй втягивая, чувствуя, как ваня языком своим юрким ему в рот толкается и сам же стонет громко в губы серёжины и ногтями своими ебучими отросшими в шею впивается, следы-полумесяцы оставляя на коже. сам напирает и ведёт в поцелуе, мозг серёжин в желе превращая. однако остатков разума хватает на слова нужные. — парнем моим будешь? чтоб без хуйни вот этой было, без игр твоих, — произносит, когда губы ванины по подбородку колючему скользят, и тот замирает на мгновенье, выдыхая судорожно, а потом отвечает со смехом: — за отсос любой вопрос, — потому что надо же и дальше ему сучку из себя строить, только теперь уже серёжину, и как-то похуй даже становится. серёга и без предложения отсосал бы ему, что и делает, местами их меняя и на колени опускаясь, джинсы узкие стягивая по дороге, и губами выпуклость очевидную накрывая, чувствуя, как пальцы длинные в волосы вплетаются, оттягивая несильно. и серёжа плавится, бельё с вани спуская и головку губами обхватывая, потому что дорвался наконец-то. и выебет он его обязательно, но только не сейчас. сейчас охота показать, что не только ваня может из него лужу делать, что не только ваня влияние своё оказывает. но по итогу только больше проваливается, от запаха ваниного дурея, от вкуса солоноватого, но сладкого такого на языке и от гладкости кожи чужой под пальцами. серёжа даже раздражаться не в состоянии, потому что ваня — не просто сучка элитная, ваня — самая желанная драгоценность, и от того, что в ладонях своих держит её, сердце только быстрее заходится. ваня стонет, не сдерживаясь, серёжин рот на себя натягивая, за волосы его держась и шипя, когда тот зубами задевает, а серёжа на атомы распадается, уже подставляясь просто, пока головка крупная о заднюю стенку горла бьётся с каждым толчком. пока ваня не кончает со стоном хриплым, по волосам гладя нежно, благодарно, а потом хватая за них же и на ноги поднимая, чтоб спортивки чужие стянуть с трусами вместе, рукой стояк крепкий обхватывая. серёга стонет куда-то в шею, зубами цепляясь за мочку уха и за талию ваню придерживает, пока тот дрочит ему рывками грубыми. как же бесит, что серёге так мало нужно, чтоб поплыть окончательно, в безвольную игрушку в руках чужих превращаясь. но руки умелые такие — удовольствие доставляют отменно, грех не поддаться. и серёжа поддается с радостью, хрипло простанывая на ухо, мурашки по ваниному загривку пуская, и изливается в ладонь чужую, футболку розовую пачкая — не жалко от слова совсем, а ваня выдаёт хриплое: — ну и кто тут ещё сучкой чьей будет, м? — и смеётся тихо, в висок серёгу разомлевшего целуя. футболку-то пешкову не жалко, а вот ваня нудит всё время, пока отмыть её пытается в раковине. нудит, пока серёга свою толстовку ему не отдаёт, и на голое тело её надевает, застёгивая на половину только, грудь белоснежную оголяя. бесит до невозможности, потому что выглядит так ещё горячее, чем в футболках своих или даже топиках коротких. нудит, моську недовольную состроив, но перед тем, как из туалета выйти, серёжу к себе притягивает и целует мокро, отмахиваясь, когда тот за талию тонкую ухватиться хочет, и отстраняясь. в проёме дверном только оборачивается и улыбается лукаво так: — отсос на троечку. может, вечером снова попробуешь, если предложение встречаться ещё актуально? — и удаляется со смехом. серёга бесится до щёк покрасневших, но приходит, конечно же, вечером, использует попытку вторую, чтоб ваню уже полноправно своим называть можно было. чтоб не видеть больше, как другим себя целовать позволяет. потому что как бы ни раздражал он его, как бы ни воротило от повадок его ёбнутых, влюблён он в ваню до невыносимого.