Храм наших тел

— Кто он? — А разница? Ожидаемый вопрос не может поставить в тупик, поэтому Сенджу лишь слабо улыбается в ответ, опустив авоську с фруктами на пол. По пути она зашла в продуктовый. Развеялась, выбросила Манджиро Сано из головы и спокойно выдохнула. По приходе домой встретила дотошный братский взгляд и сбежала от него в свою комнату, как если бы он был назойливым роем мушек, преследующих ее. Такеоми впивается в нее глазами-булавками, даже когда она предупреждающе касается пояса-оби — вот-вот начнет раздеваться. Приводит в чувство его лишь отклик Вакасы за спиной: — Пусть не говорит, если не хочет. Сенджу с благодарностью смотрит на Ваку. Он всегда заступался за нее, всегда прикрывал. Кому она может верить безгранично — так это ему. Было бы лучше, окажись они соулмейтами. — Ладно. А что насчёт заколки? Сенджу побледнела. Развязав пояс и не найдя семейного украшения, страшно расстроилась, но не из-за потери, а из-за неминуемых последствий. — Я, кажется, ее потеряла. Прости, аники. Такеоми морщится так, словно съел кислятину; Вакаса обходит его и заключает Сенджу в утешительные объятия. — Она стара, как мир. Не расстраивайся. — Благодари Вакасу, — обвиняет аники и выходит во внутренний двор. Сенджу провожает его фигуру печальным взглядом из-под полуопущенных век. Такеоми отчего-то дорожил этой вещью; Сенджу не знала причин — они были не нужны — но не хотела доставлять брату лишние беспокойства. Ах, зря он передал ей эту треклятую заколку! — Вака, ты лучший! — в порыве чувств Сенджу трётся щекой о чужую грудь и блаженно шепчет: — Жаль, не ты мой соулмейт. Пальцы Вакасы холоднее льда. Он касается ее щеки, выражая этим жестом понимание. — Он кто-то знакомый, да? Его догадливость оставляет массу вопросов, но она лишь с усмешкой качает головой. — Неужели я так предсказуема? — Для человека, который знает тебя долгие годы, конечно. Когда Вакаса отстраняется, Сенджу понимает, где может быть заколка. И это осознание парализует ее неприятными покалываниями вдоль туловища.

***

Некоторые лидеры способны на самые подлые и низкие поступки, чтобы удержать подле себя определенных людей. Похоже, Манджиро Сано был одним из них. От этого воротило до дрожи. Хотелось сплюнуть на асфальт и никогда-никогда не возвращаться в этот район. Район, где живёт ее коварный соулмейт. Соулмейт, который решил, что будет весело украсть ее вещь, чтобы привязать к себе. Связь истинных крепнет день ото дня, от встречи к встрече. Чем больше времени они проводят вместе, тем сложнее им будет расстаться в будущем. Когда соулмейты хранят предметы друг друга — это создаёт невидимую нить между ними. Она натягивается с приближением. Сенджу чувствует характерную щекотку, словно вокруг ее сердца повязали физически ощутимую верёвку — и с каждым шагом она впивается в мышцы все сильнее, все туже. Это отвратительно-отвратительно-отвратительно. Проще лечь и умереть, чем терпеть подобное унижение. Сенджу не может воспринимать это иначе. С первого дня знакомства с Майки, как с предначертанным, он демонстрирует свою непоколебимую власть над ней. Потешаясь, словно говорит: если я захочу, ты приползешь по моему первому зову, никуда ведь не денешься. А Сенджу, скрипя зубами, признает: никуда не денется, приползет по первому зову. Уговор есть уговор. Холодные мураши прокатываются вдоль рук сугробом; Сенджу стучит в дверь и втайне молится, что хозяина нет дома. Но ее сердце уже знает ответ. Заходится в волнительном предвкушении. Лихорадит так, словно вот-вот разорвет грудную клетку и бросится навстречу соулмейту. «Ненавижу, — хнычет Сенджу беспомощно, — терпеть не могу, лучше бы ты под землю провалился вместе со своей шайкой головорезов». Майки открывает дверь и — надо же! — смотрит на нее совсем не страшно. Правда, облегчения ей это не приносит. Она протягивает раскрытую ладонь и цедит сквозь зубы: — Заколка. — Даже не поздороваешься? — он смешливо наклоняет голову, будто происходящее — нормально, будто они давние друзья, и он имеет полное моральное право поддевать ее, когда ему вздумается. — Я знаю, что она у тебя, — рука Сенджу безвольной куклой повисает вдоль тела, потому что Манджиро не собирается отдавать ей заколку так просто. Она читает его прегадкое условие в изгибе по-детски пухлых губ и поддается порыву; льнет к нему, целует нежно-нежно, вылизывает очертания чертова влажного рта, пересчитывает его зубы языком и больно кусает уголок рта. У нее самой лопаются искры перед глазами, и она шарахается, точно молнией сраженная. Она позабыла, что закон соулмейтов действует и на нее. Сенджу бы хотела сильнее сомкнуть челюсти, но не смогла — природа взяла верх, в голове раздавался настойчивый бас: «нельзя, не смей обижать истинного». Сенджу с шумом распаковывает упаковку бумажных платочков, что хранила в сумке; демонстративно вытирает рот и хмурится, словно это он поцеловал ее насильно. Майки не обидно ничуть, он лишь забавляется с ней. И подзывает, как собаку. Она следует за ним вглубь дома и обнаруживает милую, уютную кухню. Не похожую на кухню убийцы и главаря «Свастонов-канто». Гонит от себя прочь эти мысли, точно они — предвестники беды. Потому что неважно, что хорошего есть в Манджиро Сано; важно, что она не собирается сближаться с ним в духовном смысле. Она не против, если он будет использовать ее тело, но если тронет душу — пожалеет. Она так просто не позволит проникнуть в ее нутро, задеть и осквернить его. Сердце протестует. Сенджу комкает в кулаке ткань футболки. Ее ненависть к узам истинных не уложится в роман-эпопею. У нее тысячи причин, чтобы презирать эту связь. Заколка и ещё какие-то мелочи на столе — Майки сгребает их в охапку и с невинной улыбкой передает ей. Она испытующе сверлит его взглядом. Наконец, прочистив горло, говорит: — Я возьму лишь то, что принадлежит мне. Манджиро ласково, словно разговаривая с ребенком, улыбается. Без разрешения подходит к ней вплотную, берет запястье — в недоуменнии Сенджу не сопротивляется — и застегивает браслет. Приятная тяжесть и мурашки, вызванные близостью истинного. В голове у Сенджу — пугающий своей беззаботностью дурман. Словно Майки, дарящий ей украшения — это правильно. Словно отсутствие сопротивления — это ее привычная манера поведения. От этих нерадостных умозаключений Сенджу хочется выть волком на Луну. «Все это — грёбаная связь и не более!» — рычит она про себя. Майки неожиданно прислоняется лбом к ее и, прикрыв глаза, стоит так, восстанавливая душевное равновесие. «Наш язык — это язык касаний», — доходит до нее запоздало, и от этой мысли у нее что-то переворачивается внутри: нестерпимо хочется плакать, но не от боли или злости. Ей вдруг становится жаль Майки. В миг этой слабости он похож на ребенка, одинокого и страдающего, желающего найти приют странника. Он нежно раскрыл ее кулак и вложил холодный металл узорчатой заколки. Сенджу задушила всхлип, рвущийся из глотки, на полпути. Чего это она раскисла? Стыдно быть должно перед собою. Да, она чувствует его боль. Да, она понимает, что Майки страдал, но в жизни не ведает горя кто? Правильно: никто. Поэтому не следует сострадать каждому. Ее благосклонность нужно заслужить поступками, а не открытием своих уязвимых сторон — это давно на нее впечатления не производит. — Спасибо, — она вырывается из чужих обьятий с трудом, словно бабочка из недозрелого кокона. — Иди сюда. Майки смотрит на нее исподлобья и привлекает к своей груди вновь. Она слышит биение его сердца — и этот звук приносит ей одновременно и тревогу, и спокойствие. — Как долго ты намерен меня не отпускать? Она не знает, сколько они так стоят, но она отчаянно хочет уйти. Чего греха таить? — ей страшно. Страшно, что она в полной его власти, и он может сделать все, что заблагорассудится. Она ступила на его территорию — территорию хищника. Ее некому спасать. Где этот герой? — Я же сказал: столько, сколько мне потребуется. — Ты ужасный сноб, ты знаешь? — она неловко отшучивается, но он лишь сильнее стискивает ее лопатки, словно хочет раствориться в ней. — Манджиро, мне больно. И лишь тогда он расслабляется. Лишь тогда позволяет уйти. Из дома его она вылетает птицей, которой даровали свободу.