Храм наших тел

Бог милостив, но не с теми, кто предает родственную душу. Сенджу искренне считала, что ее поступок был оправдан, и его нельзя причислить к скверному, осуждаему больше прочих греху — предательство. Однако Харучиё придерживался иного мнения. Он замер на пороге, игриво улыбаясь, но его истинный настрой, с которым он наведался в дом семьи Акаши, выдавала плотно сжатая челюсть и кулаки. Он словно рвался в бой, а не пришел поговорить. Сенджу сделалось грустно. Когда-то они были настоящей семьёй… разбитой, поломанной, но семьёй. Сейчас — нет. Ничто, кроме общего горестного прошлого, их не связывает. Благо, Такеоми был на работе, иначе скандала не избежать. Но поскольку они одни, Сенджу впустила Санзу без допросов. Он поблагодарил ее кивком головы — редкий добрый жест — и, разувшись, осмотрелся в ее комнате, а затем прошел на кухню. Он всегда-всегда оценивал обстановку в ее комнате — чем она живёт и дышит — прежде чем начать разговор, а заходил он исключительно по важным поручениям от Майки или по собственной инициативе. Поскольку недавно Сенджу узнала, кем они с Манджиро приходятся друг другу, она не сомневалась, что Санзу упомянет о нем. Брат медленно опустился на стул и положил руки перед собой, словно намеревался провести с ней переговоры. Его грудь искоса пересекала ручка сумки. «Я не удивлюсь, если внутри пистолет». Со вздохом, полным обречённого смирения, Сенджу плюхнулась рядом. Она не хотела садиться напротив, как деловой партнёр, и подыгрывать ему. Она хотела подчеркнуть каждым жестом: они не враги. — Для начала спрошу: ты вообще отдаешь себе отчёт в том, что сделала? — Вполне. Что-то плохое? — Ты не служишь Майки, но волею судьбы стала его человеком и, тем не менее, позволила себе такую дерзость, как предательство. Сенджу хотелось защитить свою честь: «Но ведь предают лишь тех, кто был дорог, Хару-нии, а нас с Манджиро ничего не связывает! Это лишь кара свыше, а не наш осознанный выбор». — Вот как ты это называешь, — она иронично хмыкнула, стараясь не выдать истинных чувств: настолько больно ей было слышать это от брата, что замирало дыхание. — По-твоему это можно назвать по-другому? Я с интересом выслушаю твои варианты. Сенджу тронула его за руку. Он не одернул, но желваки заплясали на его лице. «Злится». Вчера Сенджу по пути на собрание Брахманов встретились гопники из «Свастики-канто» — они избивали какого-то очкарика, а она вмешалась, но не стала колотить их, чтобы не ухудшать и без того напряжённые отношения между бандами. Она надавила на парней авторитетом Манджиро. Слухи после того инцидента на старом стадионе расползлись быстро. Многие знали, что она его истинная, а потому и эти гопники отступили. Да, она воспользовалась именем непобедимого Майки на свое усмотрение, но что в этом плохого? Власть на то и дана, чтобы ее применять. Нечего ей пылиться без дела. — Я сделала так, как посчитала нужным. — Тебе было жаль того задрота. — Ну да, и что? Сенджу гордо вскинула подбородок: она не спасует перед напором Харучиё, как это было раньше. Она действительно поступила правильно, и если он ее за это судит — пусть как. По крайней мере имя Майки этим поступком она не очернила. Если бы братец не пришел, она бы так и продолжила думать, что все в порядке, и лишь его появление заставило ее вспомнить о вчерашнем инциденте. Значит, где-то она оказалась не права с его точки зрения. — А сейчас тех парней, которые послушали тебя, лидера другой группировки, жестоко избили. Неоправданно жестоко. Их тебе не жаль? — Пытаешься пристыдить меня? Зря. Они знали, на что идут, став гопниками, а тот парень добровольно не ввязывался в криминал. Он не сделал ничего такого, чтобы у него вымогали деньги. — Ты делаешь поверхностные, необдуманные выводы, не зная всей истории. Сенджу раскрыла рот, но Санзу перебил ее, грозно стукнув по столу до сих пор неразжатым до побеления костяшек кулаком: — Только попробуй, блять, сказать «и что?» Сенджу нервно провела языком по дёснам. Это то, что она хотела сказать. Она действительно не видела проблемы и не понимала, почему брат так взвинчен. — Ох, милая сестрица, вижу по глупым морганиям твоим, ты озадачена… Ну, ничего страшного, старший брат будет настолько добр, что объяснит глупышке, в чем дело: тот очкарик задолжал крупную сумму нашей банде. На что он тратился, предполагаешь? — Не имею понятия. — Ну же, давай. У тебя есть догадки. — На что-то незаконное? Санзу закатил глаза, разочарованный. Это очевидно, что «Свастика-канто» занимается нелегальным бизнесом, он хотел услышать от Сенджу конкретики, которой она не дала. — Он бесплатно брал в суточное пользование шлюх у сутенёра, которого спонсирует Майки. За натуру он пообещал вернуть денежный долг. Он продолжал пользоваться, но деньги не возвращал. Как думаешь, какой урок можно извлечь из этой ситуации? Сенджу промолчала, тогда Санзу ответил за нее: — Не суди книгу по обложке. Ты, блять, в душе не ебёшь, кто мимо проходящий человек, ты даже вывода о его личности и поверить в миф право не имеешь, это не твое ебаное дело. Нет, не так: о каждом думай, что хочешь, но встревать не смей. Вот нахуя ты это сделала, а? Тебе же поебать на судьбу того вовсе небезгрешного мальца абсолютно. Ты не святая, и не прикидывайся — меня не обманешь. Тошнит от твоих выходок, сестрица родная. Тебе пять лет? Знаешь, сколько таких бедных несчастных очкариков, которые не могут постоять за себя, по всей стране? А по всему миру? И что, ты будешь всех спасать? Она знала, куда он клонил: «будь равнодушной к бедам вокруг, заботься лишь о себе и близких», и эта философия ей ой как не нравилась. Она не мать Тереза, чтобы помогать всем слабым и обездоленным, но и не последняя тварь, чтобы проходить мимо, когда кто-то попадает в проделку, связанную с гопниками. — Если несправедливости много, это не значит, что с ней не нужно бороться. Или предпочитаешь молча смотреть на это? — Предпочитаю смотреть с удовольствием, — губы Харучиё растянулись в плотоядной, предвкушающей улыбке, словно он собирался наброситься на нее и сделать что-нибудь ужасное. Но Сенджу выдержала эту улыбку, предназначенную ей одной, как и выдержала тот факт, что он не причинит вреда ей потому, что она истинная его короля, а не потому, что сестра. Как ветер, нещадно срывающий объявления с деревьев и стендов. Харучиё дорожит ею как соулмейтом Майки, не более. — Меня больше заинтересовало то, что Майки спонсирует сутенёра. Не знала, что он настолько низко пал. — Сказала девчонка, которая вымогает деньги. — Вымогательство и поощрение проституции — не одно и то же. Сенджу начинала закипать. Она стиснула зубы, притупив поток ругательств, волной вскипевший в горле. Да как Санзу вообще смеет сравнивать? — Да ну? Потому что в проституции, как правило, жертвы — женщины, а не мужчины, а, сестрёнка? Назови себя ещё Робин Гудом — феминистки оценят. Она знала, куда он клонил, и не могла позволить ему увести разговор в эту степь. — Закрой свой грязный рот. — А то что, нежная моя, любящая душа? Сенджу встала и невозмутимо достала нож, крепко-накрепко сжала рукоятку, чтобы не отпустить ни в коем случае. — Иначе ты на своей шкуре узнаёшь, что я больше не твоя беспомощная младшая сестра. Он коснулся своих шрамов на уголках губ. — Этого тебе было мало? Ощутимая дрожь мурашками прошлась вдоль руки Сенджу. Нож острием ударился о паркет. Санзу поравнялся с ней и снисходительно похлопал по плечу. — В глубине души ты всегда будешь моей беспомощной младшей сестрой, как бы ни пыжилась и не строила из себя взрослую. — Это все? — голос Сенджу дрогнул. Может, братец и прав: она настолько слабая, что не смогла дать ему отпор, стоило ему упоминать про трагедию многолетней давности. — Сформулирую вывод своего визита самостоятельно: ты злоупотребляешь властью. — Я знала, что ты так скажешь. — Тогда следовало остановиться. Санзу прошел в прихожую и, просто набросив ветровку на плечи, не вдевая руки в рукава, обулся, но не уходил. Выжидал чего-то. Ему не хотелось заканчивать разговор так; ему было, что добавить. Ей, в общем-то, тоже. Она последовала за ним, сложив руки на груди. — И куда ты сейчас пойдешь? — Туда же, куда и всегда. Дом слуги рядом с королем. Вечно Майки и никогда Сенджу. — Ты хоть знаешь, на что способен твой король? Использовать тебя как грушу для битья. Он угрожал мне расправой над тобой. — Для меня это не секрет и, более того, честь. — Никогда не понимала твоей преданности этому выродку. — Тише-тише, сестрица, я запомню, что ты сказала это невсерьёз сегодня, но не в следующий раз. Конечно, тебе никогда не понять, что я чувствую — ты всегда-всегда думала лишь о себе, не правда ли? И предана была себе одной. — Перестань… — это прозвучало почти жалобно. — А то что? — Я не буду драться с тобой, — решительно заявила Сенджу, качая головой, — даже если придется. От мысли о драке с собственным братом у нее сводило мышцы. Чувство, похожее на невозможность ударить соулмейта даже при желании. — Я тоже, — в его глазах мелькнула скрытая определённость. Он для себя уже расставил акценты. Воевать с ней он не хочет тоже. — Пока ты не дашь повода. — То есть до приказа Майки, да? — Язвительность тебе не к лицу. Ты должна быть послушной. — Не для тебя. — И то верно. Береги себя для него. Эти пожелания хуже казни, унизительнее публичной порки, их врагу не пожелаешь. Довольный их перепалкой, Санзу скрылся за дверью. Сенджу беззвучно зарыдала. Она не любит алкоголь, но сегодня можно сделать исключение.

***

Придя с работы, Такеоми обнаружил Сенджу изрядно выпившей, что случалось крайне редко. Впервые она познала прелесть забытья, которое дарит алкоголь, в двенадцать лет, когда Харучиё оборвал все связи с семьёй. Такеоми разозлился, но не ругал ее, потому что он понимал — в том, что Хару ушел, есть и его вина. Он не смог воспитать младшего брата должным образом и оправдать надежды матери. В обед Сенджу проснулась с сухостью во рту. Похмелье давало о себе знать, не щадя ни детей, ни стариков, ни женщин. Девочка скривилась и заявила, что никогда не будет напиваться. В рождество, дни рождения и фестивали она выпивала половину бокала, не более. Впервые за четыре года она нарушила свое обещание. Когда Такеоми склонился над ее раскрасневшимся лицом и принюхался, он не обнаружил запаха перегара. Такеоми с облегчением выдохнул и даже улыбнулся. Значит, он успел к моменту, когда сестра не успела перешагнуть черту. Кажется, она адекватна — следует расспросить, чтобы убедиться в этом. Такеоми разогрел готовое бенто, которое купил по дороге, и, сев напротив, завел незатейливый разговор: — Какой повод? — А что, хочешь присоединиться? — Да вот смотря какой повод, — он подталкивал ее к ответу, почуяв неладное. — Приходил Харучиё. Это в планы Такеоми не выходило. Он вздернул бровь. С его лица тотчас спало выражение непринужденной беззаботности. — Что говорил? Сенджу пересказала ему подробности их встречи, умолчав о некоторых деталях. Сенджу не подбирала слова и не спотыкалась на полуслове. Речь ее была сухой, но полной. Язык не заплетался, а значит, она соображает как обычно с небольшими задержками. Такеоми решил, что она в порядке и высказал твою точку зрения: — Удивительно, но я на его стороне. В чем его совесть была чиста, так это в том, что он не темнил с Сенджу. — Значит ты предатель, а не я, — она горько усмехнулась, но смысл этой усмешки не был ясен ему. — Дело не в том, кто кого предал. Ты поступила неразумно — избиение того лузера к тебе не имело отношение. — Ками, да вы с Хару похожи больше, чем оба того хотите! — Сенджу хлопнула ладонью по столу, подражая недавнему жесту в беседе с Санзу. Она даже привстала, чуть пошатнувшись из-за неустойчивой позы. — Какие циничные доводы. Не стыдно за такое равнодушие? По-вашему, нужно проходить мимо, если у кого-то случилось беда? А если с вами случится что-то подобное? — Не сравнивай меня с этим неблагодарным ушлепком… — В Такеоми вскипели чувства: его неприязнь к брату основывалась на нетерпимости к собственным недостаткам. — Во мне говорит голос разума. — Если Хару рассуждает точно так же, значит и ему голос разума не чужд. — Сказывается мое воспитание. «Вернее, его полное отсутствие», — Сенджу закатила глаза. Забавно, как родители приписывают себе качества, взращенные их детьми самостоятельно. — Смысл заключается не в том, чтобы думать, помогли бы тебе в экстренной ситуации, а в том, чтобы не попасть в такую ситуацию. — Слишком самоуверенно! Ты не можешь предсказать все, что случится. Ты даже дату своей смерти не знаешь, о чем вообще речь? Может, завтра настанет апокалипсис, который нам давно предвещают пророки? — В нашей власти повлиять на некоторые события. — Давай просто сменим тему. — Например? — Может, расскажешь мне, почему эта заколка так дорога тебе? Сенджу, недолго думая, положила заколку на стол перед Такеоми. Он не выдавал истинных чувств, но она знала: он рад находке. — Хорошо, что ты нашла ее. — Ответь на вопрос. — Я подарил ее соулмейту. — Чьему? — Ты понимаешь, — он говорил с болью: видно, что слова давались ему не просто. — Не вырывай ответ силой. Сенджу прыснула. — Что?! Не может быть! Откуда бы мне знать об этом, ты же мне ничего не рассказываешь? Что с ней стало, Таке-нии? — Умерла. — Хочешь знать, что я об этом думаю? — Нет. — Это пиздец. Полный отстой. Просто крах. — Закончила? — Нет, но я готова продолжить. Что же ты натворил, братец, раз судьба тебя наказала подобным образом? Ками-сама забрал твоего соулмейта, а ты и пальцем не повел. Ты что, бессердечная мразь? Кто бы мог подумать. Даже Сенджу с ее немногочисленными познаниями в соулмейтах, слышала, что смерть соулмейта — это кара для человека. И если его соулмейт погиб, значит в этом есть и его вина, ведь он совершил страшное преступление, за которое его наказало небо, отобрав часть его души. — Ты пьяна, Сенджу. — И что? Это мешает мне говорить правду? По-моему, у пьяных людей язык развязан. Ты же возмущался, что я слишком часто прибегаю к манипуляциям. А я, между прочим, тебя уважаю и, сколько себя помню, вела себя как пай-девочка, чтобы не доставлять тебе хлопот. Я не давала поводов для беспокойства, рано стала самостоятельной, и вот твоя благодарность: отсутствие всякого доверия. Я не знаю, чем заслужить твое расположение, аники. Даже Хару-нии любит меня больше, а он до сих пор зол на меня за ту ситуацию. И, тем не менее, гнев и любовь умещается в нем, а в твоём сердце для меня не найдется даже маленького места, а ведь оно у тебя большое, я знаю… Такеоми нахмурился. Его озадачило, что сестру потянуло на откровения. — Зачем тебе мое большое сердце, Сенджу? — Хм, даже не знаю, дай подумать… Возможно, потому что ты мой брат? Потому что я люблю тебя? Тебе никогда не казалось, что хотеть добиться признания от близких людей — это нормально? А ты никогда не был мне чужим. Несмотря на твою отстранённость я всегда считала тебя семьёй… — Нам следует закончить. Сенджу не стала его задерживать. Она допила бокал и, положив голову на руки, задремала. Сон ее продлился меньше часа. Проснувшись, она посмотрела в окно — уже стемнело. Девушка сонно потерла глаза и, посмотрев на себя в зеркало в прихожей, ужаснулась. Всклоченные волосы, круги под глазами и пожелтевшие от спиртного зубы и взмокшая от пота футболка. Зевнув, она позвонила соулмейту. — Ты свободен? — спросила она без обиняков, не желая тратить лишнее время на то, чтобы извернуть ситуацию в выгодном свете: словно это он жаждет встречи с ней, а не наоборот. — Нет. — Тогда пока. Она собиралась бросить трубку, но он остановил ее: — Не в том смысле. Соулмейт у меня есть. Сенджу закатила глаза, хотя он не мог видеть этого. — Больше не пытайся в юмор или флирт. — Плохо получается? — Такое чувство, словно ты пересмотрел дешёвых мелодрам. — Учту. — Давай конкретно: во сколько мне подходить? — Долго же ты выжидала, — спустя несколько тягостных минут затишья вдруг сказал Майки, распаляя ее и без того раздраженные нервы. Конечно, он знал, что рано или поздно, она захочет встретиться с ним и выяснить, в каком направлении будут двигаться их отношения. Очевидно, выжидала не она, а он ее инициативы. — Оно того стоило? — Думаешь я откажусь от шанса поиграть на твоих нервишках? Да ни за что. Она почти призналась, что все это время ей было страшно делать первые шаги ему навстречу, но вовремя прикусила язык. Ещё чего не хватало — раскрываться перед врагом. — Зачем? — Это тешило мое самолюбие. — И на многое ты готова, если это потешит твое самолюбие? — Достаточно. Но это точно не твое дело. — По-своему ты дорога мне, понимаешь? — Зачем ты?.. Сенджу оторвала телефон от уха, чтобы перевести дыхание. Не дай боже он услышит ее шумный вздох. Одной фразой он ошарашил ее, выпотрошил душу и оставил гнить в пустыне. Он говорил искренне, но это не значит, что она должна придавать этому значение. Манджиро Сано порвет за любого члена своей банды, потому что он его человек. А Сенджу — и подавно. Неясно, зачем он это сказал. «Чтобы я растерялась? — выдвинула предположение Сенджу. — Неужели меня так легко поставить в неловкое положение? Это плохо». — Отлично, обойдемся без сантиментов. — А-а-а… — Сенджу успокоилась. Он просто проверял ее — опасаться нечего. Он думал, что эти слова польстят ей, и она смягчится, но этого не произошло, а значит, нежности ему следует приберечь для кого-то другого. Сенджу не сразу призналась себе, что мысли о том, что Майки, имея соулмейта, может ласкать кого-то другого, заставили ее ревностно заскрежетать зубами. — Я тебя поняла, мог бы прямо сказать. Я приду, Манджиро. Не передумаю. — Буду ждать. «Конечно, куда денешься». Она высушила феном недавно вымытые волосы, брызнула братский парфюм, почистила зубы и быстро вымылась, с удовольствием переодевшись в сухую чистую одежду. Приведя себя в надлежащий вид, она поймала такси и продиктовала водителю адрес Манджиро. Что до Такеоми? Его она не предупредила. Своей несговорчивостью и тупым упрямством он это заслужил. Время от времени ему полезно попереживать. Да и она — не ребенок. Прекрасно позаботится о себе. Чем ближе дом четы Сано, тем сильнее бьется сердце в груди. Взволнованная, Сенджу поинтересовалась у шофера, нет ли у него жевательной резинки. Он протянул ей жвачку, и она, поблагодарив его, уставилась в окно. Припарковавшись, он объявил: — Приехали, госпожа. К парню, да? Она нервно улыбнулась и, ничего не ответив, вылетела из машины. Почему-то фамильярность таксиста подействовала на нее возбуждающе в самом негативном смысле. В жилах закипел адреналин. Дыхание участилось; если бы кто-нибудь сейчас наехал на нее, она была бы не против ввязаться в драку. Сенджу потопталась у порога, но резко перед ней распахнулась дверь — чужая рука поволокла ее внутрь. Сенджу отпрянула и возмутилась неслыханной дерзости, но близость Майки — его лицо в считанных сантиметрах от ее шеи — притупила ее желание скандалить. — Проклятие, — выругался он себе под нос. Она сожалела о том, что он отстранился, ведь когда он был рядом, ее сердце трепетало, словно крылья бабочки. — Что не так? — Ты пьяна. Сенджу не стала его переубеждать. Можно лишь похвалить его за чуткое обоняние, раз он уловил надежно скрытый запах спиртного. Хотя ей было немного обидно, что ее усилия были напрасны, раз Майки и так обо всем догадался. — Разве так не проще? — Для меня — нет. Не хочу пользоваться девушкой в неадеквате. Тобой — тем более. — Не строй из себя благородство, тебе не к лицу, — Сенджу припомнила недавнюю фразу Санзу. — Ты не воспользуешься мной, это даже слышать отвратительно. Я пришла сюда по собственному выбору, здраво оценивая риски. Я хочу этого, Майки. — Но не я. — Переобулся? — она ткнула ему в грудь. Приятно было поймать его за маленьким противоречием. Несомненно, когда они говорили по телефону, он желал этого точно так же, как и она. — Я не знал, что ты придешь пьяной. Разница есть. — Значит пьянство — гарантия моей безопасности? Спасибо, я это запомню. — Ловко. — А я по-другому и не умею. У тебя есть, что выпить? — Того, что в тебе, недостаточно? — Нет. Она вовсе не стремилась опьянеть до беспамятства, но ей хотелось поддразнить Манджиро, пока он был в хорошем расположении духа. Манджиро предложил ей пройти в кухню. Она сняла кроссовки и замялась, завороженная картиной большой волны в гостиной. — Любишь импрессионизм? — Майки остановился рядом с нее, любовно оглядев картину, облаченную в красивую рамку. — Скорее творчество Хокусая. Когда мы жили в старом доме, я часто забегала в родительскую спальню и любовалась этой картиной. Она меня притягивала магнитом. Когда мы переехали, эта картина куда-то пропала... Не знаю, может, Такеоми ее выбросил, как воспоминание о былом. Плохое воспоминание. — Она известна по всему миру и продолжает вдохновлять многих творческих людей по сей день; в твоем интересе нет ничего удивительного. — Откуда ты это знаешь? — Сестра интересовалась живописью, — Майки пожал плечами как будто это было само собой разумеющимся. — От нее до сих пор… остались учебники и кисти. Сенджу переваривала услышанное. Только что между ними произошел интимный момент. Крупицы напряжения витали в воздухе и грозились взорваться фейерверками — отнюдь не красочными, но губительными, как большая волна на картине, которая занимала все пространства и захлестывала все на своем пути — в любой миг. Майки запнулся, потому что говорил о погибшей сестре, из чего она сделала вывод, что он по-прежнему не смирился с потерей, раз хранил ее вещи и не мог вспоминать о ней без печали. Сенджу поняла, что это не доверие: он никогда не пойдет на отчаянный шаг первым. Она рассказала ему про родителей, поэтому он поделился крупицей информацией с ней. «Это так странно, словно обмен, сотрудничество». В молчании они прошли на кухню. «Все значимые разговоры в моей жизни почему-то происходят на кухне», — невесело заметила Сенджу, встав возле окна. Ее тело затекло, когда она спала сидя дома, поэтому она решила постоять, пока есть такая возможность. — Я не знала, что Эма увлекается... увлекалась искусством. Расскажи об этом. Майки как ей показалось, иронично хмыкнул. Прежде чем ответить, налил из фильтра воду, осушил кружку мелкими глотками. «Тянет время, медлит с ответом… да что происходит? Он мучит меня так, что ли?» Неожиданно Манджиро едко улыбнулся, сбив ее с толку. — Твоему брату известно больше. Спроси у него. Сенджу сощурилась. — Причем здесь мой брат? — Не делай вид, словно не знаешь, — он ответил резко — это испугало ее. Ком замер в горле, и она решила изменить тактику: вести диалог осторожно и подталкивать его к сути не спеша. — Майки, ты можешь относиться ко мне как угодно, ставить под сомнение любое мое слово, но, клянусь, я понятию не имею, что связывало Эму и моего брата, — закрыв рот руками, Сенджу опустилась на пол. Только что она сказала, не подумав… но Майки же не мог так разозлиться из-за пустяка. Значит… О Ками! — Неужели это?.. — Ты поняла все верно, — Майки отрезал поток ее невнятных догадок. — Такеоми и Эма были соулмейтами. Но я не верю, что ты об этом ничего не слышала. Твой братец хвастал тем, что ему досталась такая юная невинная красавица, поэтому не знать ты не могла. — Бахвальство — это не про Такеоми. Что за чушь? — Ты плохо знаешь свою семью, — он одарил ее снисходительным взором, от которого неприятно засосало в груди. Хотелось вырвать себе перепонки и не слышать того, что он скажет дальше. Но Майки молчал. Тягостным, вредоносным было это молчание, оно разрушало возведенные с таким трудом заики надежд. У них с Майки ничего не получится — закралась мысль, которая обесценивала все ее старания. Манджиро опустился на корты рядом. Теперь его взгляд сделался равнодушным. Он не терзался ни сомнениями, ни вожделением. Он был закрыт от нее, что кокон. Но она чувствовала: если он вырвется из этого кокона, то явит ей красивую силу чувств. Он сделал ей больно своими словами. Он не зря сказал, не брат или Такеоми, а семья. Ведь она потеряла всю семью. Мать покоилась в могиле, отец бросил их, а братьями… с обоими у нее были напряженные отношения. Она не могла назвать их настоящей семьей — и этой неразрешимой дилеммой терзалась по сей день. Ох, как ей было обидно! Раз отец сбагрил их с Санзу на юного Такеоми, а Санзу оборвал с ней связь, значит… никому в целом мире нет до нее дела. Очень легко ее могут предать, кинуть на произвол судьбы и просто найти ей замену. Сыскать любовь других людей тяжело и бессмысленно. Поэтому она решила руководить, чтобы за боль, причиненную ей, люди могли расплатиться с полна. Поэтому она пригласила в группировку дорогих ей людей — Вакасу и Такеоми, чтобы держать их на привязи и контролировать каждый их шаг. Контролем она пыталась заполнить дыру в сердце. Ну не мог Майки попасть в самую сердцевину! Не мог он знать о боли, с которой она жила. Стук крови в висках. «Жизнь — это какой-то бесконечный круговорот боли. Один обидит друга, тот — другого, и так по бесконечному кругу, все страдают, врут и не могут поговорить о том, что их волнует, прямо и без утайки. Прямоту считают невежеством, дурным тоном… я же считаю, это неправильно. Но кто я, чтобы предотвратить это? Хотя… нужно начинать с малого. Любой голос важен, не так ли?» — Ты прав, — призналась она дрожащим от подступающих к горлу рыданиям голосом, — моя семья жила под боком, но не посвящала меня в подробности своей жизни. Мы никогда не были настолько близки, чтобы они рассказали что-то личное. Я просто… знаешь, я верю тебе. Верю, что Такеоми распускал сплетни. В конце концов, я ничего о нем не знаю. Сенджу вытерла рукавом щеки, на которые уже пролились соленые дорожки. Взбешенная своей слабостью, девушка ударила Майки по колену. — Мне необходима власть, ты это понимаешь. Я ищу в ней утешение, в отличие от тебя. Ты ведь знаешь, что Хару-нии приходил сегодня? Ругал меня за то, что, разнимая драку, воспользовалась твоим именем. А что плохого? Почему ты не хочешь поделиться со мной влиянием, которое имеешь? Мы могли бы объединить банды. Править под твоим началом — я не против — только бы у меня тоже было право голоса. Почему ты отказываешься, почему хочешь войны? — Потому что ты создана для любви, а не для кровопролития, — он ласково заправил прядь за ее ухо, но ее этим не обманешь — она же видела эти стеклянные глаза, в которых отражалась лишь пустота. — Почему ты не хочешь со мной делиться большим? «Я осуждала его за ребячество, но оказалась ничем не лучше». — Я делюсь по крупицам, но ты это не просто не ценишь, а не замечаешь. — Пусть так. Что плохого в единоличном правлении? Ты ведь состоишь в банде, чтобы защитить своих близких, верно? Не вздыхай так, это не вопрос твоей правды или неправды. Я здесь не за тем, чтобы осуждать тебя. Мне, в общем-то, все равно, что для тебя важно, а что — нет. Я могу взвалить бремя власти на свои плечи. Хотя ты сам видишь, что для меня это никакое не бремя, а потому не даешь. Издеваешься надо мной так, мелочно мстишь? — Все гораздо проще, Сенджу. Власть развращает. Абсолютная власть развращает абсолютно. — Хах! Только не прикидывайся, что заботишься обо мне. — Я не прикидываюсь. Ты мой соулмейт, и я не хочу, чтобы ты сошла с ума. — Это, милый мой, не в твоей власти. — И все же я могу предостеречь тебя от этого. — Оставь свои предостережения для кого-то, кто глупее меня. — Ты так зациклилась на уме. Думаешь, это все, что нужно хорошему правителю? — Пока ты не дал мне совет, вычитанный в очередной новомодной книжке по стратегии, я уйду. — Новомодной? Я бы не сказал, что книги по стратегии пишутся часто. А уж читаются — тем более. — Ой, да какая разница? Просто оставь свои книжные цитаты при себе, ладно? — Да с чего ты взяла, что я собираюсь цитировать книги, что я их вообще читаю? — Но ты… небожитель. — И что? Моя власть построена на силе, не на интеллекте. Саус тоже небожитель. Как думаешь, много он книг про политику да войну прочитал? — Ну, нет. Его правление, как и твое, построено на силе, а не на интеллекте или мудрости. — Сила — это все, что нужно, чтобы «править» гопниками, Сенджу. Гопники — это примитивный мусор, признающий лишь силу. «А я самого начала знала, что ты гребаный сноб. Ловко же тебе удается скрывать это от своих подчиненных. Если бы они заподозрили в тебе это отнюдь не примитивное высокомерие, то не поняли бы, а непонимание рождает еще больше ненависти». — Но ты тоже гопник. Значит и ты — мусор? — Я и не скрывал. Но ты… — Хочешь сказать, я не гопник по натуре? — Нет. Потому что кроме силы ты ищешь и другие компоненты. Гопники об этом даже не задумываются. — Ты сказал, что для правления гопниками нужна лишь сила, которую признают и будут уважать. Может, ты и прав. Но для того, чтобы управлять подпольным миром страны — согласись — одной силы недостаточно. — Вот какие у тебя аппетиты, — он кивнул, довольствуясь масштабом ее амбиций. — Тогда это другой разговор. Уверена, что справишься? — С твоей помощью. — А с чего ты взяла, что я намерен тебе помогать? Она хотела выпалить «ты мой соулмейт», но за секунду до того, как озвучила ту мысль, поняла, насколько же она нелепа. Факт связи ни к чему его не обязывает. — Я… еще не придумала. — Ну-ну, — он высокомерно усмехнулся. — Наверняка ведь думала, что стоит лишь хорошо попросить, и я подарю тебе мир. Ты так отчаянно пытаешься доказать, что, будучи женщиной, сможешь взобраться на верхушку мира мужчин, что забываешь о главном. Он тронул ее уязвимое место. Что бы она себе ни внушала, ей никогда не было. Раздевающие взгляды и открытое пренебрежение — это не то, что можно с легкостью терпеть. — Откуда ты вообще… как ты… Как он узнал, что ее коробит? Манджиро мог быть сколько угодно умен, но он не мог угадать точный ход ее мыслей вплоть до выражений. «Мир мужчин» и «мир женщин» — это ее формулировки. Он что, читает ее мысли? На миг Сенджу подумалось, что она больна головой. Должно найтись рациональное объяснение происходящему. Манджиро ушел и вернулся с ее дневником в руке. — Занятное чтиво, — он передал ей дневник. — Откуда?.. — рыкнула она, шокированная. — Подумай. Ты, судя по всему, это любишь. Единственный, кто мог совершить это. Единственный, кто сегодня наведывался к ней… — Санзу… — Я даже не просил его об этом. Это была исключительно его инициатива. Неплохо иметь такого верного бешеного пса, не думаешь? Под истерический смех Сенджу яростно разрывает дневник и выбрасывает остатки в мусор. — Не жаль? — Ты осквернил его прочитав. Он больше не имеет для меня ценности, — она ополаскивает руки холодной водой в раковине, словно избавляясь от порчи. — Я ухожу. — Пожалеешь. — Переживу. — Комната наверху давно пустует. Ты же хотела узнать об увлечениях Эмы? Идем же, — он протянул ей ладонь, и она не могла отвести взгляда от линий на них. «Чтобы задержать меня, ты даже решился заговорить о сестре… Это даже похвально». Сенджу закатила глаза. Быть плохим — это его искусство.