Спасибо, что оживил

      Одна комната, в ней три кровати. Одна у окна, две у стен. И вокруг много таких же комнат.       Закат ещё окрашивал небо оранжевыми и синими красками, как луна уже сменила солнце, а звезды озарили всё пространство, несмотря на то, что являлись маленькими крапинками. Уилл тоже был маленькой крапиной во вселенной, да и в своей жизни он тоже был скучной маленькой крапинкой, настолько ничтожной, что без слёз и не взглянешь.       Казалось, всё вокруг было большой скучной игрой, для прохождения которой нужно выполнять ежедневные скучные задания, чтобы продолжить скучную игру. Даже маленькие дети, начиная во что-то играть, сразу перестают, если затея оказывается неинтересной. Сама игра казалась Грэму не тяжелой, а больше удручающей, бесконечно долгой. Почему же Уилл не перестаёт играть в жизнь? Ответа на этот вопрос, впрочем, у него не было, потому и появилось новое занятие. В своей тетрадке он расписывал подобного рода мысли и, перечитывая те, находил долгожданные ответы, проясняющие собственное сознание, но этого ответа так и не нашлось. Были домыслы о том, что он ценил в своей жизни только факт того, что усопшая мать ему и подарила жизнь, но ведь это не является полноценным ответом. Так много он никогда не думал о смысле, серости и ценности своей жизни.       Фланелевая пижама свободная, не облегает тело, позволяет глубоко дышать уходящим поминутно летом. Воздух был чист и свеж, оттого и помыслы становились чище и свежее. Открытая форточка всё-таки приносит свои плоды и уже спустя пять минут интенсивного вдыхания летнего аромата, пришла идея для рисунка. Зажав в руках шариковую чёрную ручку, Уилл принялся что-то чертить, осторожно штриховать и даже улыбаться рисунку. На нём была нарисована птица, похожая на чайку. Высокими навыками в рисовании мальчик все-таки не обладал, потому, стоило внизу наброска отметить, что это чайка.       Уилл правда чувствовал себя чайкой, парящей над бескрайними просторами. Она одинокая и немного голодная, сквозь непогоду взмахивает истрёпанными крыльями. Перед ней нет двух тропинок, пути которых можно выбрать. Вокруг огромный океан и неизвестно, выберет птица новые возможности, или продолжит уныло летать кругами. Так и Уилл не совсем понимал, куда всё катится. То ли от таких выводов, то ли от приближения сентября, все свойства летнего ветра тут же рассеялись.       Места на подоконнике было достаточно, чтобы на нём с комфортом усесться тринадцатилетнему мальчику. Уилл прижал колени к груди, глядя то на часы, гласившие о начале девятого, то на пейзаж интернатовского дворика с увядающими садами, где теперь были только сухие кусты и совсем немного деревьев с ещё зелёной листвой. Безумно было представить, что лето так быстро завершилось, оставив за собой только неизгладимые шрамы на душе и горький привкус пустоты. Время в жизни мальчика не имело ценности, после смерти мамы — люди тоже. Обесценилось всё вокруг: горные рельефы, пение птиц, воодушевляющий шум прибоя, старая литература и хорошая музыка. Оно не имело теперь ни малейшего смысла, хоть и существовало повсеместно.       Ночью совсем не спалось, а жаль. Первое сентября, к сожалению, было оглашено концом лета и началом учебного года. Очевидно, что нужно было в срочном порядке выспаться, но ночные кошмары были иного мнения. Уилл находится в школе-пансионе уже два дня, но такое ощущение, что вечность. Делать было совсем нечего, ибо большая часть учеников заезжает в интернат только в самый первый день учёбы, а, следовательно, построить разного рода взаимоотношения с теми немногими, кто уже был тут, было слишком просто. Изучив каждый сантиметр здания, запомнив лица всего персонала, можно было смело наниматься охранником в закрытое учреждение. Потому Уилл, то ли от скуки, то ли от желания сохранить разум, начал вести личный дневник.       В личном дневнике за эти два дня было заполнено больше двенадцати страниц. Сам дневник был самым обыкновенным на вид, в отличие от его содержания: жёлтые разлинованные под строчки листы и потёртая коричневая обложка с металлической нашивкой. На ней всего одно слово — «жизнь».       Внутри дневника были почти ежечасные записи. Если раньше Грэм мог поговорить с мамой о прошедшем дне, то сейчас он остался совсем один, по иронии, на самом дне. Одиночество поглощает. Оно как волна в беспокойном синем океане — за собой на самое дно унесёт всего тебя, без следа и намёка на существование. Одиночество не стирает тебя с лица земли, оно не уничтожает тебя в памяти людей, оно не обесценивает твои достижения. Одиночество уносит только твой разум и душу, оставляя после себя, как хохотливая гиена, лишь скелет и шкуру.       Оттого мальчик излагает свои мысли на бумаге, будто находясь в суде, где он выступает в роли судьи, пострадавшего, обвинённого и свидетеля. Все мы в суде перед самими собой, но судим нечестно, а Уилл судил себя честно. Потому-то юноша и был весьма несчастен.       Страница за страницей, он конспектирует каждую деталь всего вокруг: люди, места, ситуации. Но среди всей обыденности, которую мы можем каждодневно встречать, прослеживаются отдельные блоки текста, посвящённые ночным кошмарам. Там нет типичных монстров и чудищ. В кошмарах Грэма заключается личный ад: мама, её смерть, озлобленный отец, дом и олени. Их Уилл никогда не боялся, но почему-то в его сознании эти животные старательно пугали мальчика, являясь в человекоподобных образах.       Уилл никогда не был жалостлив к себе или своему состоянию, даже сейчас, когда он был мальком, отбившимся от стаи других рыб в огромном океане. Будучи совсем один, он всё ещё был спокоен и справедлив к себе. Может таково его перерождение?       Когда в дневнике появилась новая запись, было около двух часов ночи. В ней Уилл упомянул, что долго не мог уснуть, но кошмар, настигший его после получасовой дрёмы, окончательно разрушил неполноценный сон. После очередного видения оленя, только уже не в каких-то неизвестных локациях, а в комнате интерната, где проживал сам Грэм, испуг оковал грудную клетку.             Уилл проснулся, и, по инерции подскочив с подушки, начал оглядываться. Холодный пот обдал всё тело, и черные кудри прилипли к влажному лбу. Тяжёлое сбивчивое дыхание постепенно становилось более спокойным. Вокруг была ночная темнота, которую прорезал тонкий луч лунного света, бьющий из окна. Сегодня полнолуние. Комната была пустой с самого заселения юноши сюда. Очевидно, что будущие соседи, из более благополучных семей, прибудут сюда сегодня утром. Потому, было неожиданно увидеть на одной из кроватей бугорок под одеялом. Конечно, это мог быть новый сосед, но, путая сон и реальность, как обычно и происходит, Уилл, вспоминая жуткого оленя, направился к кровати. Он шел на цыпочках, скрипя половицами и прокручивая в голове разные варианты развития событий, и, к собственному ужасу, понимал, что в руках совсем нет средств самообороны. Деваться было некуда, Грэм уже стоял рядом с чужой кроватью. Лица лежавшего на ней не было видно — он отвёрнут к стене. Уилл не верил в монстров, но боялся увидеть копыта.       Худая рука потрясла чужое плечо, выходящее из-под хлопкового пододеяльника: спать под одеялом было ещё очень жарко. Страх увидеть рога был перебит человеческим фактором и любопытством. Незнакомец, так же как и сам Уилл минутами ранее, резко подскочил. Он не был оленем, ко всему счастью и стыду Уилла.       — Прости. Я испугался, потому что до этого был в комнате один, — вслух констатировал факт Грэм.       — А… — незнакомец был весьма сонным. — Все в порядке, но не делай так больше, а то напугаюсь ещё до смерти! — мальчик усмехнулся. — Меня зовут Ганнибал, — он дружелюбно протянул ладонь.       Лица незнакомца не было видно из-за ночных потёмок, но то, что оно имело человеческие очертания, очень радовало.       — Я Уилл Грэм, — юноша неуверенно пожал протянутую новым знакомым руку. — Спокойной ночи, Ганнибал, — он усмехнулся, произнеся имя нового друга. Друга ли?       Ганнибал вновь отвернулся к стене и Уилл смог приступить к подробной записи произошедшего в дневник. Этой ночью он спал.