Спасибо, что оживил

      Период адаптации на новом месте действительно можно сравнить с пересадкой цветка в горшок побольше. Как бы ты этого не страшился, но корни всё равно прорастут, а почва со временем станет на удивление податливой. Так и Уилл постепенно смирился.       Второе сентября означало полноценное начало учебной деятельности. Этого, пожалуй, хотелось меньше всего. Когда солнце, как и полагается, теряло свою согревательную силу, а воздух становился более сырым, априори не было желания что-либо делать. Будь то домашнее задание или взаимодействие с людьми.       Уилл этим утром с трудом смог открыть глаза, отцепить тяжёлую голову от невероятно мягкой подушки и пожелать соседям по комнате привычное «доброе». Странно было ощущать своё содействие в реальных ситуациях. Грэм был за мутной стеной своего сознания, находясь в центре событий, но как рыбка — за стеклом. Каждый божий день являлся очередной вынужденной каторгой, хотя как таковой муки и не существовало. Уилл совсем ничего не чувствовал. Редкие эмоции, вызываемые зачастую мелочными казусами, едва могли произвести на мальчика хоть какое-то влияние. На крупные бедствия он отмалчивался. Будучи тучей на небосводе, он преспокойно рассекал просторы, двигаясь туда, куда ветер его двигал.       Томительное спокойствие не было каждодневным состоянием, сменяясь безумными фазами усердной улыбчивости (тогда мальчик особенно активен и даже не противится нахождению в ненавистном обществе), реже агрессией (тогда происходят из ряда вон выходящие ситуации, за что приходится ощущать на себе всю тяжесть «отцовского» наказания), чаще — воодушевлённостью. Таков был его замысел, заключавшийся в круговороте неопределённостей, и он смирился. При матери Уилла не покидала воздушность и лёгкость. После, внутри, казалось, ничего не осталось. И зря, корни есть и в гнилой картошке.       Отогретое помещение уже становилось жарким и одеяло пришлось скинуть хотя бы на уровень пояса, чтобы не свариться под жалкой тканью. Мысли были полны только ушедшей гурьбой сновидений.       — Уилл, комендант заглянул в нашу комнату два раза. На третий тебя обольют водой. Я тут с первого класса, — усмехнулся Льюс.       Он был новым соседом по комнате Уилла и Ганнибала, а также одноклассником. Льюис весьма приветлив и мягок. Уилл даже мог назвать его хорошим знакомым. Именно Льюис, такой неказистый, весь маленький, в громадных очках и с металлическими скобами на зубах. Сообразительный и, как можно было заметить, забавный. Он был точно на две головы ниже самого Грэма, носил смешные пёстрые ботинки и заправлял длинные рыжие волосы за торчащие уши (всё вышеперечисленное, конечно, запрещалось кодексом школы-пансиона, но после десяти замечаний и дюжины наказаний, преподаватели уняли попытки что-то с этим делать).       — Но я же мылся… — сонно пробубнил Уилл, окидывая негодующим взглядом уже собранного друга. Кровать другого соседа была застелена и пуста.       — Вставай, я сейчас же ухожу. До начала занятий… — он посмотрел на тонкие наручные часы, кои были распространены в Исландии. — Ох, семь минут, тридцать пять секунд, — Льюис так хитро улыбнулся, отчего сама атмосфера начала нового дня самую малость поднимала настроение.       Так быстро и с энтузиазмом Грэм не собирался уже давно. Выглаженный оливковый пиджак и шорты на подтяжках весьма мило смотрелись на Уилле, закованном в белую рубашку. Отец явно сделал предзаказ пошива формы не на размер сына. Портфель, благо, собранный с вечера, покоился на тумбе. Это значительно ускорило сборы.       На урок юноша, очевидно, опоздал, но астрономия не была тем предметом, за минутный пропуск которого душило чувство вины. Сама астрономия в этом учебном заведении запатентовала себя скучной. Казалось, что изучаемая наука интересна, это так, но преподаватель рушил все надежды на любовь учеников к предмету. Кислая мина мистера Блэсси омрачалась занудной речью и неприятными старческими чертами: седые густые брови, всегда сведенные к переносице, выражающие то ли недовольство, то ли мышечный спазм; глубокие морщины на лбу и щеках; грубые руки, кои в воспитательных целях он не страшился поднимать на учеников.       — Уилл, — сухо произнёс старик, окидывая осуждающим взглядом запыхавшегося мальчика. — Свободных парт нет, — он наиграно пожал плечами и указал на позорный деревянный табурет в углу комнаты у зелёной доски во всю стену. Возникало ощущение наличия в нём садистских наклонностей, но Уилл пообещал себе подумать об этом позже.       Мальчик молча прошел вдоль кабинета, крепче зажимая в руке портфель. Спиной ощущались пристальные взгляды. Уилл ненавидел зевак и осуждал. Излишний интерес к любому объекту — человеческий фактор, которым обладал и сам мальчик, но людей он так и не смог принять. С грохотом усаживаясь на табурет, из которого, к слову, торчала пара гвоздей, Грэм перестал слушать и видеть этот мир. Перед ним снова возникла бескрайняя пустота, вечные мысли и он сам. Его связью с реальностью была только собственная оболочка и, пожалуй, любовь к собакам.       «Когда-нибудь», — думал юноша, — «я тоже заведу собаку. Большую или маленькую, а может сразу обеих. Овчарку или дворнягу, а может всех вместе».       Спустя пять, а, вероятно, и десять минут, реальность, наконец, застигла Уилла врасплох.       — Уилл? — профессор обладал широким спектром мимики, потому изогнутая сотый раз за этот урок бровь стала привычной. — Уилл, назови, пожалуйста, ближайшую к Солнцу звезду в системе Альфа Центавра.       По кабинету от других учеников покатились волны смешков, неуместных комментариев, произнесённых шепотом.       — Проксима Центавра, так? — мальчик нахмурился. Астрономия ему действительно нравилась, но исключительно под самостоятельным изучением.       — Верно, — мужчина нервно облизнул свои тонкие губы, явно не ожидая быстрого, а тем более точного ответа.       Преподаватель продолжил вести ознакомительную лекцию в привычной для себя манере, только вот названия систем и расположенность объектов он путал, отчего раздражение внутри кипело.       В иной раз было бы странно услышать от преподавателя, который видит тебя первый раз в жизни, своё же имя, но они были заведомо знакомы. Мистер Кэсседи Блэсси жил в том же переулке, что и Уилл, правда, это было очень давно, когда мальчику было не больше восьми. Помимо соседства, он был неплохим приятелем отца. Кэсседи тоже был на похоронах.       В течение последующих тридцать минут занятия и однотонной лекции, Уилл заскучал. Писать на астрономии, благо, не приходилось. Оказалось, что мистер Блэсси приветствует устную форму обучения. Когда иссяк источник мыслей, Грэм принялся осматривать свой класс. Он состоял из десяти учеников. Многих Уилл запомнил в лицо, имея чудную фотографическую память, но слово «скука» парило в воздухе, когда его внимание привлёк сосед по комнате. Если Льюис выделялся яркой внешностью и элементами одежды, то Ганнибал, на первый взгляд, да и на десятый, мог казаться обычным, но чувство беспричинной фиксации на его лице не давало покоя. Ганнибал имел тонкие черты лица с аккуратным и немного вздёрнутым носом, русые, шелковистые на вид волосы, а также обаяние. За время проживания в одной комнате с Уиллом, Лектер не раз обращался к нему с рядовыми вопросами, предложениями прогуляться и это во временном отрезке в несколько дней. Он пользовался уважением со стороны знакомых и преподавателей. Неизвестно с чем это было связано, но, Грэм прекратил попытки рассматривать одноклассника, как только тот поймал его взгляд и мягко улыбнулся. Это вызывало панику, но не таких масштабов, при которых начинаются попытки бегства.       Урок окончен, а за ним ещё семь таких же. Ближе к пяти часам вечера ученики, наконец, могли разбредаться по комнатам или во двор. Дело вкуса конечно, но, как ни странно, под дождём и в полном одиночестве появился только Уилл, собирая на себе презрительные взгляды из окон. Но останавливать его никто не собирался — вход в библиотеку был на улице. Дождевик совсем не справлялся со своими функциями, и пышные кудри превратились в сырые локоны, прилипшие ко лбу. Зонт облегчал задачу пятиминутной прогулки от крыльца, по тропинке к торцу здания, но ботинки уже набрали воды с натёкших от стоков луж, отчего неприятно хлюпали.       Дверь библиотеки открылась так же легко, как и любая другая деревянная. Сначала Грэма встретил резкий запах опилок и книг. Он, по понятным причинам, застыл в воздухе, наполняя лёгкие подозрительно приятным ароматом. Подошва и небольшой каблук на обуви стучали о паркет. Дождевик и длинный несуразный шарф мигом оказались на пустой, за исключением нескольких курток, вешалке. Взъерошив волосы и притянув к себе портфель с учебниками, Уилл прошёл в читальный зал.       Он являлся уединённым спокойным местом, где единицы школьников выполняли домашние задания или, по предназначению зала, читали. Так и Уилл, не желая вливаться и сейчас в социальную живую деятельность, принял решение до семи, не пропуская ужина, сделать химию. Несколько уравнений и описание опыта, который проводился на занятии. Нет задачи проще.       Усаживаясь за один из многочисленных узких столиков в читальном зале, что окружен бесконечными стеллажами книг, Уилл неловко оглядел остановку и впервые за этот долгий день смог расслабленно выдохнуть. В библиотеке присутствовали не более семи человек, когда в учебных коридорах их было не меньше пятнадцати. Количество тут действительно играет свою роль. Запомнив каждого, кто точно так же, как и мальчик, сидел за учебниками, он вновь встретился взглядом с внимательными глазами Ганнибала. Тот находился в другом конце зала. Так или иначе, химия сама себя не решит (ибо уж больно сложная наука даже для самой себя), потому, глядя в периодическую систему химических элементов и на лист с заданиями, работа пошла полным ходом.       В полной тишине делать домашнее задание, хоть и через силу, невероятно уютно. Стук настойчивого ливня по оконным рамам, редкий скрежет карандашей по бумаге, чей-то кашель, который, к слову, до сих пор вызывает у юноши неприятные воспоминания о матери, в контрасте с неярким освещением и особым запахом внушали спокойствие. Душа могла бы запеть, заиграть на неугомонной скрипке, но промолчала, ввиду исключения, даруя своему владельцу умиротворение.       Стрелки настенных часов тикали ежесекундно, но не вызывали зудящее чувство внутри. Они были символом того, что в библиотеке время идёт своим чередом и спешить некуда. Уилл, конечно, не спешил вовсе, но управился с заданиями менее чем за сорок минут. Закрытый учебник, тетрадь и книжонка со справочными материалами покоились на краю стола, когда в голову пришло осознание. В библиотеке можно не только учиться.       Грэм выудил из портфеля личный дневник. На удивление, времени на отстранённые от учёбы дела, действительно не было. Пустые страницы вопросительно глядели на мальчика, а мальчик глядел на них. После нескольких минут усердного конспектирования прошедшего дня, наступила пауза. Неожиданное чувство спокойствия в большей мере настораживало, чем давало надежду на предотвращение депрессивной фазы. Почему так спокойно, почему не хочется представлять как дома на кухне, на месте смерти матери, отец, как и всегда, безразлично пьёт горький кофе. Почему не тревожится из-за поющих раскатов грома. Почему?       Доводы и догадки на бумагу так и не перенеслись, но вместо них штрихами и линиями вырисовывался сад на территории школы-пансиона. Все кусты и грядки были так верно расположены, что казалось, будто это плохо сделанная фотография. Вот куст с шиповником. Он ещё не выцвел, в отличие от прочих растений. Рисунок нравился и самому Грэму, впервые за долгое время он не подписал объект. Это был просто красивый рисунок без значений и подоплёки.       — Очень красиво! — чей-то голос прозвучал за спиной. Хоть в лицо и поимённо мальчик запомнил большинство учащихся, но по голосам — нет. Потому Уилл обернулся.       За его спиной стоял Ганнибал.       — Что? Прости, ты меня напугал, — сейчас мальчик был похож на испуганного оленёнка, перед которым возник свет фар.       — Ты очень красиво рисуешь, — Ганнибал мягко улыбнулся. В такие моменты он был похож на хитрющую лисицу. Всегда одет с иголочки, мягок и любезен, но не имеет личных границ. Очевидно, именно потому он вплотную расположился за Уиллом.       — Спасибо. Что ты тут делаешь? — Грэм вопросительно наклонил голову. Этот диалог начинался максимально непринуждённо. К изумлению, его хотелось продолжить.       — Мне было скучно, обычно я прихожу сюда с кем-то поболтать, — ах, ещё Лектер весьма прямолинеен. Одноклассник немного пригнулся к макушке Уилла. — От тебя чудесно пахнет елью. Мне нравится.       — Спасибо? — юноша без толкового опыта общения не совсем понимал, как реагировать на фамильярность собеседника.       — Ты закончил со своими делами? Мы могли бы прогуляться в саду, раз он тебе так нравится.       — Разве садовник не заканчивает свою смену в пять? — Уилл ещё не совсем отошёл от неизбежного приятного шока, потому казался весьма сговорчивым.       — У меня есть ключи от сада и теплиц. Моя тётя директор и при моём поступлении в этот пансион сразу выдала связку. — Лектер подмигнул и демонстративно звякнул связкой из дюжины ключей.       — Я не против, — отозвался моментально Уилл, соскакивая с места. Ноги изрядно затекли, и прогулка является в таких случаях оптимальным вариантом.       Вечерний воздух сырой и свежий. Он наполняет лёгкие, пока юноши ведут незамысловатую беседу, гуляя вдоль обветшалых кустарников:       — Я попал сюда, как только пошёл в школу. Моим родителям некогда возиться со мной, я уже не говорю о Мише. — Ганнибал пожал плечами, активно жестикулируя, — моя сестра слишком быстрая. Скорее всего, в следующем году она тоже пойдет сюда в первый класс. А как ты сюда попал? Никогда тебя не видел.       Уилл задумался о том, что их беседа слишком откровенная. Под лучами почти севшего солнца, в шесть вечера на безлюдном месте, даже очень. Тем не менее — это был взаимный обмен информацией. Уилл продолжил:       — Моя мать скончалась, и отец не захотел мной заниматься, — он сказал это максимально кротко и ёмко. В сердце ещё болело. Каждое слово давалось с трудом.       — Ой, извини, что спросил, — Ганнибал изменился в лице, наконец, смотря в глаза собеседнику. Эти глаза чудились слишком особенными, отчего не обратить на них внимания было просто нельзя.       — Всё в порядке. Я спокойно об этом говорю, — Уилл, конечно, соврал, а Лектер это увидел.       — Ты лжёшь. Мне жаль, что я об этом спросил, и жаль твою маму. В следующий раз ты можешь доверить мне свои эмоции.       — Да, пожалуй. Спасибо за это, — наконец понимающе посмотрел Уилл в глаза Ганнибала. Они были наполнены смыслом, как ничто иное в этой жизни, от чего вызывали смущение.       Их диалог мог ещё долго звучать меж стен теплиц, неуловимый никем, но скорый комендантский час и открытие душевых по расписанию значительно сокращали время пребывания в саду.

Из записей личного дневника:

«Привет, я снова чувствую себя живым. Задаюсь вопросом реальности происходящего».

Это прокладывало корни в почве.