Спасибо, что оживил

      Октябрь казался настолько серым, что единственная на весь месяц эмоция была и та негативная. Скука сковала мальчика, и тоска по дому взяла верх. Пустота, по сути не являющаяся чем-либо существенным, смогла заполнить весь эмоциональный спектр, словно полость, глуша какие бы то ни было эмоции. Ежедневные записи в дневнике стали еженедельными ввиду однообразия будних дней. Масса занятий, а после них такая же гора домашней работы и комендантский час. Ни до, ни после не происходило ничего. Просто ничего, не беря в счёт кратких бытовых диалогов с Льюисом и неловким обменом шуток с Ганнибалом. Отстранённость овладела. Но предстоит бой, обречённый на победу.       Очередное утро настигло мальчика к четырём часам, когда для рассвета еще рановато, но и небо было на порядок светлее, чем часами ранее. Привычные сборы на уроки сопровождались повторением зазубренного материала и резкими остановками посреди комнаты для разглядывания вещей, на коих фокусировался взгляд мальчика. Невозможно до дрожи было думать о чём-то постороннем, когда внимание негаданно переключалось.       Если бы физическое состояние Уилла было в норме, то это бы явно компенсировало сбой душевного уклада, но, к сожалению, у жизни на него совершенно иные планы. Кошмарные сны пестрили ужасающими гибридами различных существ, жуткими локациями и воспоминаниями. Чаще там фигурировал отец. Сновидения сказались на часах, проведённых в таком состоянии: они сократились до пяти часов неспокойного сна в сутки. Затем совсем не спалось. Такие потрясения для растущего организма вызывали периодические мигрени, головокружения и очевидную сонливость. Так и этим утром: за голову хотелось только ухватиться, да прилечь, но от такого положения начинало возникать чувство тошноты. Этот день казался заранее проигранной партией, хотя впереди турнир из множества таких же.       И вот, Уилл снова замер. Присутствовало неприятное ощущение слабости в конечностях и нечёткости мыслей, но дело было точно не в них. Мутный взгляд, наконец, сконцентрировался на чём-то одном. К большому сожалению мальчика, на спящем Ганнибале. Его лицо источало спокойствие и блаженное умиротворение. Не напрягалась ни одна мышца, оттого все черты лица приобрели характерную остроту и правильность. Веки подрагивали, а вместе с ними пушистая оправа ресниц. Сейчас Лектер пребывал в быстрой фазе сна и, скорее всего, ему снился приятный сон, о чём свидетельствовала едва заметная улыбка.       Руки одноклассника лежали поверх пухлого одеяла, словно по-солдатски, вдоль собственного тела. По непонятной причине, неподдельный интерес к соседу по комнате не пугал Грэма, напротив: в душе наступало то самое озарение, когда все переживания сбрасываются только при взгляде на человека. Это можно назвать вдохновением.       Уилл, ввиду достаточного количества свободного времени перед занятиями, присел на пол у кровати крепко спящего товарища и, выудив из ящика прикроватной тумбы личный дневник с карандашом, принялся намечать на листке точки построения рисуемого лика. Черта, окружность, прямая и штрихи. Набросок выходил, честно сказать, неплохим и, удивительно, — мелкие детали во внешности Ганнибала были учтены на рисунке. Когда набросок перерос в самостоятельную композицию, то время близилось к шести. Рисунок не требовал дополнительных деталей или подписи. Работа стала завершенной только тогда, когда мальчик осторожно свернул её три раза, превратив в записку подозрительного вида. Свёрнутая бумага осталась лежать на тумбочке Лектера без подписи. Уилл не любил излишнее внимание к собственной персоне, но и рисунок отдать хотелось.       Это было началом внутренней игры с самим собой. У Грэма, даже в приемлемой для активной социальной жизни фазе, не возникало желаний, подобных тому, что он сделал сейчас. Незначительная записка, являвшаяся рисунком — этап, пройденный чуть ли не каждым малышом из первого класса, стал новым ощущением. Тем самым, дарующим особое воодушевление и вдохновение на радостное существование ближайшие часы. Сердце подозрительно часто билось, но это не вызывало дискомфорта. Руки подрагивали, делая запись в дневник, но мальчика это не волновало. Волновала лишь судьба записки, которую, к слову, Ганнибал обнаружил почти сразу после подъёма. Одноклассник осторожно развернул листок, прижавшись к стене, как будто он точно понимал, что содержание записки было не самым обычным или шуточным. Чудесный рисунок, развернувшийся перед собственным взглядом, как зеркало, как отражение, вызывал детский восторг. Но, ввиду сдержанности, Уиллу хватило узреть кроткую улыбку, чтобы прочувствовать все эмоции. Это было неплохим началом дня.       «Сегодня на анатомии мы разрезали лягушку. Это было жутко и меня чуть не стошнило, потому в парном задании вместо меня резал Льюис. Я думал, он ещё та брюзга» — писал Уилл в дневнике, скромно прижавшись спиной к ледяной стене учебного корпуса. Укусив кончик карандаша, он решил дополнить: «Если Льюис станет мясником, то я не удивлюсь».       Невинно хихикнув, он бросил книжку в портфель, желая добраться до кабинета физики за оставшееся до звонка время. Не то чтобы очень хотелось, но Уилл с детства усвоил правила «хочу» и «надо». Отцовский ремень, пожалуй, в этой ситуации запомнился даже больше, чем концепт идеи.       Ужасно скучно и сонливо на этой физике. Голову тяготили любые мысли, даже об утренней записке, ибо юношеский нрав и настроения временны по своей природе, а сонливость нарастала с каждой минутой монотонной лекции профессора. Мальчик зевнул, по меньшей мере, дюжину раз, каждый из них глядя то в пустоту, то в окно. Погода, на удивление, преобразилась в солнечную и достаточно тёплую для прогулки в саду после занятий. Так и поступил Грэм.       Как же было хорошо наполнить лёгкие по-осеннему свежим воздухом. У него присутствовал свойский аромат размякшей листвы. Несмотря на это, трава за ночь подсохла и стала совсем не скользкой. Очевидно, это и послужило причиной большого скопления детей во дворе. Как нельзя кстати — под размашистым дубом ни души. Его ветви поддавались ветру, подобно волнам, блестя в лучах солнца. Оно вовсе не грело, но светило так ярко, что не щурься Уилл — ослеп бы.       Удостоверившись в том, что трава достаточно сухая, мальчик неловко приземлился на землю, прислоняясь к объёмному стволу старого дерева. Он лишь хотел рисовать. Штрих, полоса, овал. За ним ещё несколько. Выходила неплохая кисть руки с чёткими очертаниями костяшек и прорисованными ногтями. Она не чья-то собственность. Вот такая рука, сама по себе. Наверное, к ней можно было бы придумать неплохой каламбур, но с этим получалось уже туго.       — Уилл? Я сяду? — сосед присел рядом с Уиллом. Ганнибал, собственно, как и обычно, настолько вежливо вторгся в личное пространство, что выгонять его не имело смысла.       — Ах-ха-х, конечно, — как бы для закрепления диалога ответил Грэм, когда одноклассник с полминуты восседал на расстоянии нескольких десятков сантиметров.       После непродолжительного молчания прозвучала прямолинейная фраза:       — Это ты утром нарисовал… меня? — он как-то совсем неловко улыбнулся.       Последнее слово Лектер произнёс боязно. Как его и нарисовать? В голове просто не укладывалось.       — Угу, — без доли смущения произнёс Уилл. Оказывается, отсутствие прямого зрительного контакта, и увеличенная концентрация на работе увеличивает уверенность. Диво.       — Я хотел сказать, что это очень красиво! Зачем тебе школа с уклоном в науку, если ты можешь быть художником? — он изогнул бровь.       — Я… я не знаю. Да и зачем? Я не рисую особо. И… Так захотел отец, мне нет смысла ему перечить. Отхвачу, — мальчик болезненно усмехнулся и, потирая затылок, он завершил предложение.       — Как это не особо?! — Ганнибал изменился в лице и из кармана пиджака выудил свёрнутый в трубочку листочек.       — Ты посмотри! Это сделали твои золотые руки! Ты себя недооцениваешь! Весь такой напыщенный и сдержанный, Лектер сейчас говорил точно от чистого сердца, тыкал пальцами по листку, указывая на совершенство отдельных элементов рисунка. Это было бы смущающим даже для отстранённого человека. Даже для Уилла. Щёки залились алым румянцем, но, пожалуй, в этом румянце было больше злости, чем радости от россыпи комплиментов. Они казались совсем чуждыми.       — Ты чего? Бред же, так занижать себя, — наконец умерил пыл одноклассник. Уилл мрачно помолчал, склонив голову.       Он просто не мог иначе:       — Ты так уверен, что я это делаю осознанно?       — Что?       — Если моя работа будет хороша, и я это признаю, то стыд за неё никуда не уйдёт. Это глупое занятие! — он сжал кулаки и поспешно удалился к крыльцу здания. Такого рода разговоры расковыривали душу, оставляя в той огромную пробоину. Ведь вытащив, пусть даже гнилое содержание, пустота останется и сожрёт всё на своём пути. Это так пугало, что любое маломальское упоминание «запретных тем» в диалогах приводило не в осознанность, а в гнев.       Уиллу стало стыдно, но пути назад не было, потому, стремясь скорее закрыться от этого мира, он расталкивал всех прохожих на лестницах и в коридорах. Осталась лишь одна вещь, которая не пострадала от этого диалога — дневник Уилла, оставшийся под дубом наедине с Ганнибалом. О нём Грэм и думать забыл, в то время как Лектер, без чувства особого такта, раскрыл записную книжку, стараясь не читать записи, а разглядывать иллюстрации. Ни единой строчки он так и не прочёл, но зато в памяти чётко запечатлелось семнадцать маленьких и не очень рисунков. Совесть, всё-таки существующая, тяжестью загремела в груди, когда хотелось прочесть хотя бы долю информации на страницах, но честность толкнула Ганнибала в сторону спальни. Там бы он смог положить в тумбочку Уилла блокнот, а вместе с тем и записку-извинение.       Лектер шагнул за порог комнаты, находившейся в полумраке, когда обомлел от увиденного: реальность превзошла любое ожидание. Уилл уткнулся лицом в колени, прижав их к груди и громко сопел, то ли злясь, то ли плача. Такой испуганный и забитый, он точно не хотел бы быть замеченным за таким глупым делом как слезы.       Подавленность поглощала все другие эмоции. Стыд за себя, тоска и желание провалиться под землю — они играли телом юноши, как тряпичной куклой.       — Хэй, Уилл? Уилл, что с тобой? — Лектер потряс его за плечо, так сильно, что вынудил поднять Уилла голову.       — Уилл, прости, я не хотел тебя обидеть и…       — Всё в порядке, Ганнибал, — взгляд мальчика направился куда-то меж пространства. Тон голоса был сух и спокоен. — Просто я себя не очень чувствую. Думаю, мне стоит поспать, — он отвернулся к стене и накрылся пиджаком. Как же по-детски это выглядело, но действовать наперекор не предоставлялось возможным. Ганнибал зажал за спиной блокнот, который так и не вернулся к владельцу, пятясь к выходу. Он точно прочтёт хоть что-то.