Порочное желание

      Я резко просыпаюсь, подскакивая на кровати, чувствуя, как сердце хаотично бьётся в груди, отдаваясь болезненным стуком на вспотевших висках. Сон, тяжёлый и муторный, полный слепого отчаяния и страха смерти, продолжает цепляться за меня, замутняя сознание, и мне требуется несколько бесконечно долгих мгновений чтобы понять, что я уже не лечу с края крыши старой заброшки, а в своей комнате, лежу на кровати. Посидев так некоторое время, я наконец откидываю смятое одеяло и, сунув ноги в домашние сланцы, медленно бреду в душ. Час довольно поздний, за окном маячат чернильные тени, разрываемые лишь яркими вспышками изредка проезжающих мимо машин, и я тихонько крадусь, не желая нарушать сонного спокойствия дома. Добравшись до ванны, я наспех умываю лицо, смахивая с кожи остатки ночного кошмара, и провожу по волосам мокрой ладонью, желая пригладить торчащие вихры, — как всегда безуспешная битва. Досадливо простонав и бросив последний взгляд в зеркало, я аккуратно выхожу, пробираясь назад, когда мое внимание привлекает слабый рассеянный свет, струящийся со стороны кухни, я направляюсь туда. — Ты время видел? — И тебе доброй ночи, — кивает отец. — Будешь? — он указывает на стоящую перед ним сковородку с остатками жареной картошки. — Буду, — соглашаюсь, беря вилку и присаживаясь рядом. — Ночной дожор, да? — Он самый. Совсем замотался я с этой работой, поесть толком некогда: туда подъедь, там договорись, за товаром метнись… Хлопотно это, своя фирма, Димка. Далее он рассказывает мне свой день, ругая какого-то Михалыча и Елену с Почтовой, а я слушаю, иногда вставляя глубокомысленное «угу». Отцу хватает для полноценного поддержания разговора. Есть что-то странно интимное, чтобы вот так сидеть на полутёмной кухне, освещаемой лишь слабым светом ночника, и вместе есть, тихо переговариваясь. Я кажусь себе непривычно взрослым, почти что равным отцу, когда вот так слушаю его жалобы, одновременно поедая полухолодный картофель. Подцепив последнюю дольку, отец удовлетворённо вздыхает, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Помыть нужно, — он поднимается из-за стола, и лишь дойдя до раковины, поворачивается ко мне с запоздалым вопросом: — Слышь, полуночник, а ты-то чего не спишь? Завтра ж в школу, будешь носом на уроках клевать. — А, так… — смущаюсь, — сон плохой приснился. — Сон? Ну бывает. Он вновь склоняется над раковиной, намыливая сковороду, а я всё так же продолжаю сидеть на стуле, лениво следя за его движениями. В комнату возвращаться совсем не хочется, кажется, войди я туда, и кошмар вновь поглотит меня, потянувшись жуткими отростками-щупальцами. Наверное, потому я неожиданно и предлагаю: — Пап, можно я сегодня посплю с тобой? — Хм… Как в детстве, заскакивал ко мне в кровать, стоило только чего-то испугаться. Папка спасай! — Пожааааллуйстааа!.. — включаю взгляд котика из «Шрека». Беспроигрышный вариант. — Ох, да куда ж я от тебя денусь, — посмеивается отец, взмахивая руками, — конечно можно. Вон какие глазки жалобные. — Правда? — изумляюсь, не веря до конца в одержанную победу. Я уже давно не спал в постели отца, и такая быстрая капитуляция последнего меня несколько изумила, признаться. — Я похож на шутника? — он театрально прижимает руку к груди, глядя на меня потрясённым взглядом. — О нет, мой собственный сын не доверяет мне!.. — Пап! — прыскаю смехом. — Не перевирай. Не так было! — Разве? — теперь он прикрывает лицо руками, изображая полнейшую скорбь, но я отчётливо вижу озорной блеск голубых глаз, выглядывающих из-за неплотно сомкнутых пальцев. — Моё сердце разбито, но, думаю, у тебя ещё есть шанс спасти его. Ты должен сказать мне, сколько времени. — Что?.. — непонимающе улыбаюсь, переводя взгляд на настенные часы. — И всего-то? Час ночи. — А? Я не слышу тебя. Ты должен сказать это ближе. — Час, говорю. Час. Ты слышишь? — Нет, я ничего не слышу, — вздыхает он. — Подойди ближе. Ближе? Хорошо. Отрываюсь от стула и делаю несколько неуверенных шагов вперед, ожидая подвоха. — Время… — слова замирают на моих губах, когда осознание пронзает мой разум, придя беззаботным воспоминанием счастливого детства. Ну и кто из нас после этого больший ребёнок? — т-трёпки?.. — Да! Отец смеётся, трепля меня по волосам, а затем и вовсе принимается во всю щекотать, пробегаясь пальцами по моим рёбрам и подмышкам, и я, вырываясь со смехом, бегу по коридору в его комнату и запрыгиваю на кровать, сворачиваясь клубочком.

***

      Теплый солнечный луч настойчиво ползет по моему лицу, пробиваясь из-за неплотно задернутых штор, вынуждая поморщиться и перекатится на другой бок, скрываясь от стремительно наступающего утра. Дёрнув одеяло, я упираюсь в горячее и жаркое тело и едва не вскрикиваю от неожиданности — я совершенно забыл, что лег спать не в своей кровати, а напросился к отцу. Он лежит рядом, повернувшись ко мне, и я вижу размеренное движение его груди, свидетельствующее о глубоком сне. Приподнявшись, я выискиваю глазами часы и тихонько ругаюсь — безбожно раннее утро, ещё спать и спать. Но только вот сна нет ни в одном глазу, вставать раньше будильника не хочется, и я, не зная что делать, поворачиваюсь к отцу, рассматривая его. Лицо его расслаблено и спокойно, безмятежно чисто, лишь блондинистые ресницы подрагивают, выдавая глубокую фазу сна. Он такой забавный, что я, не задумываясь, протягиваю руку и тихонько касаюсь волос, убирая золотистую прядь за ухо, ещё больше открывая лицо. Теперь я беспрепятственно могу им любоваться. Тихий голос, привычно нашёптывающий, что мне никогда не стать таким красивым и совершенным, стихает на периферии сознания, так и не набрав силу, заглушаемый стуком моего взволнованного сердца. Я смотрю на отца, и в тоже время я смотрю на Никки. Безумная смесь образов невинности и сладострастия, порождённая моим явно больным сознанием. Я должен убрать руку, но вместо этого моя ладонь словно обретает собственную жизнь, отрицая все нормы приемлемого поведения, и легко скользит по острому выступу скул, прямой линии носа и широкому, чуть поросшему утренней щетиной подбородку, замирает лишь над чувственным изгибом губ, чуть приоткрытых во сне, тёплое дыхание обжигает подушечки пальцев. Я не смею продолжить. Просто неотрывно смотрю на эти бледно-розовые губы, маняще приоткрытые, и отчаянно хочу узнать их податливую мягкость и дивный вкус, понять, каково это, когда тебя целуют. Наверняка мой отец целовал многих, он должен уметь мастерски это делать. Моя же рука скользит ниже, касаясь теперь упругой жёсткости груди, я слышу глухой размеренный стук сердца под ладонью, звук самой жизни. Мои щёки заливает взволнованный румянец, природу которого я близко не берусь назвать. Кажется, я мог бы провести так целую вечность, просто слушая этот ритм, теплый и уютный, рождающий крохотные искры на кончиках моих пальцев. Пресс. Твердый и рельефный, вылепленный долгими часами упорных тренировок. Я с восхищением провожу по нему рукой, окончательно сбрасывая укрывающее нас одеяло, жадно любуясь открывшейся мне картиной. Господи, я видел отца, наверное, сотню раз голым, когда он небрежно разгуливает по дому, забыв об одежде, но это… иное. Момент столь жаркий, похотливый и интимный, что я вновь краснею, когда мой взгляд цепляется за золотистую дорожку курчавых волос, скрывающуюся за краем белых трусов-плавок. Я даже не знаю, дышу ли я, когда мои пальцы преследуют эту греховную линию, невесомо очерчивая темные контуры члена, просвечивающиеся через тонкую ткань. Он большой и красивый, теплый под моей дрожащей ладонью. До безумия хочется погладить его, обхватив пальцами, увидеть, как он постепенно оживет в моих руках, горделиво наливаясь желанием. Но это было бы уже слишком. Вместо этого я продолжаю касаться его, мимолётно поглаживая. Движения столь легкие, что вполне могут поспорить с взмахом крыльев бабочки, но их хватает, чтобы мои порочные желания воплотились в жизнь — член чуть дёргается под моей рукой, обретая силу. Я испуганно вскидываю глаза, готовясь, что отец вот-вот проснётся и поймёт, что я с ним делаю, но нет, он всё так же глубоко спит, размеренно и спокойно дыша. Моё сердце готово выпрыгнуть из груди. Я сжимаю пальцы. Мой взгляд мечется от лица отца к его члену, пока я продолжаю надрачивать его. Теперь член довольно большой, ткань трусов натягивается, скорее подчёркивая, а не скрывая его. Теплая головка тычется мне в руку, пачкая первыми каплями предэякулята, когда мой отец что-то невнятно бормочет, начиная ворочаться. Пискнув, я тут же отворачиваюсь от него, поворачиваясь спиной, и натягиваю на голову ранее отброшенное одеяло, надеясь, что если отец и проснётся, то не заметит моих горящих щёк. Одеяло надёжно укрывает меня, но мои ягодицы оказываются плотно прижатыми к возбуждённому паху отца, и я совершенно не знаю, что с этим делать. От сомнений меня избавляет отец, окончательно проснувшийся и шевелящийся за моей спиной. Я чувствую его руку на моей талии и тихое ругательство, когда сам я и дышать боюсь, усиленно изображая спящего. Мгновение — и вес смещается с кровати, говоря мне, что он встал и ушёл. Я же едва не плачу от облегчения, сжимая в побелевших пальцах край одеяла, когда в голове бьётся единственная мысль — он ничего не понял, он ничего не понял...

***

      — Что ты хочешь на ужин? Сквозь боевой клич несущихся в атаку орков я слышу голос отца. Конечно же, из всех возможных дней он выбрал именно этот, чтобы не задержаться на работе. — Без разницы, — бурчу в ответ, не отрывая взгляда от монитора. Мой паладин эпично взмахивает мечом, отбрасывая сразу несколько орков. — И всё же? Рис есть, могу картошки сварить, — отец всё так же стоит в дверях, не собираясь никуда уходить. — Как хочешь. Я всё съём. — Действительно? — отец проходит в комнату, останавливаясь у меня за спиной. — Ты какой-то не такой, в школе что? — Нормально там всё, не волнуйся, — чуть поворачиваю голову. Ровно настолько, чтобы не казаться грубым и чтобы не показать при этом лицо. — Я отец, я должен волноваться, — отзывается он, усаживаясь на мою кровать. — Принеси мне дневник. Я едва ли не стону, закатывая глаза. Почему именно сегодня Никки решил вспомнить о своих обязательствах? Ослушаться отца я не решаюсь, и потому, поставив игру на паузу, я тянусь к брошенному рядом рюкзаку, извлекая из его недр дневник. Вздохнув, поворачиваюсь к отцу: — Держи, вот. Он конечно же не берёт. Я чувствую вес голубых глаз на своей коже, когда он пристально рассматривает меня, изучая ярко-красную ссадину, ползущую по всей щеке. — Дима, ты должен сказать мне правду. Тебя побили в школе? — голос, холодный и напряженный, окрашенный нотками скрытой ярости, касается моего слуха, когда он подходит ко мне, поднимая голову за подбородок и поворачивая лицо к свету. — Н-нет! — вспыхиваю. — Нет, не били. Я сам упал. — Действительно? — одна из гламурных бровей отца выразительно дергается вверх, выдавая его скептицизм. — Не ври мне. Если тебе угрожают или издеваются, я должен знать. Это серьёзно. — Я не вру! — возражаю, защищаясь. — Просто на физ-ре неудачно упал. Об турник щекой. И в общем-то, я не вру. Я действительно налетел на турник головой, но не на уроке физкультуры, а когда старшеклассники решили от нечего делать докопаться до меня. Итог — глупо разбитое лицо, порванная рубашка и сохранённая мелочёвка на булочку. Отец некоторое время ничего не говорит, вероятно, ожидая, что я что-то ещё добавлю к сказанному, сознаюсь, но я тоже молчу. На душе и так погано. Стыд, злость, обида, подогреваемые волнами всё ещё не сошедшего на нет адреналина, плещутся во мне, соединяясь в дикий невообразимый клубок эмоций, требующий выхода. — Хорошо, — наконец вздыхает отец, поняв, что ничего более не дождётся от меня. — Если ещё раз повторится — тогда поговорим по-другому. Уяснил? Я киваю, а Никки выходит, приказав ждать. Возвращается уже с перекисью и тюбиком мази. Развернув меня ещё больше к свету, он начинает аккуратно промакивать ранку, стараясь не причинять лишней боли, и этот простой жест окончательно ломает меня, заставляя неожиданно разрыдаться. — Дима? Димка, ты что? — отец тут отдёргивает руку, с паникой смотря на мои слёзы, стремительно бегущие по щекам. — Больно так? Это ж перекись… — добавляет он. Я же безостановочно рыдаю, утыкаясь лицом куда-то ему в грудь, обнимаю. И безобидная перекись тут совсем ни причём. Просто я худший сын на свете. Отец так меня любит, защищает, заботится, а я… я его трогал. От этой отвратительной мысли мои слёзы начинают течь ещё сильнее, и всё, что я могу — лишь слепо цепляться за отца, извиняясь и уверяя, что я его очень люблю. Он крепче сжимает меня в объятиях, что-то шепчет, пытаясь успокоить, целует в лоб, укачивает, придерживая за талию и плечи, и я постепенно начинаю успокаиваться. Теперь это не Ниагара, льющаяся из моих глаз, а отдельные капли. — Прости… — наконец выдыхаю я. — Не за что прощать, — он легко подхватывает меня на руки и усаживает на кровать, предварительно накинув на мои плечи плед и бережно закутав в нем. Смешно, но я чувствую себя бесценной фарфоровой куклой. — Я принесу тебе ромашкового чая. Он легко поправляет мои волосы, даря незатейливую ласку, а затем тепло и мягко говорит, ловя мой взгляд: — Я тоже тебя люблю, Дима. Всем сердцем. Он выходит за чаем, я же устало прикрываю глаза. Вероятно, черти в Аду уже начали готовить отдельный котёл для меня.