Чистая песнь

      Лю Цингэ шагнул через порог — да так и застыл, шокированный убранством комнаты, в которой предполагалось устраивать засаду.       Всё здесь казалось насмешкой над сдержанностью и чистотой духа: взгляд отвести некуда, обязательно наткнёшься на очередную непристойность. Даже зеркало в украшенной завитками раме было повёрнуто к кровати: красуйся, ласкай и наблюдай за процессом, наслаждайся видом! Как им вообще устраивать здесь ловушку — с завязанными глазами? С равным успехом можно было запечатать свои духовные меридианы и ждать, когда тварь придёт полакомиться их смущением и стыдом!              Шэнь Цинцю обогнул замершего на месте с выражением священного ужаса на лице Лю Цингэ и медленно, будто ступая по тонкому льду, прошёл к кровати. Несомненно, та занимала центральное место в этом… безобразии. Необъятная, заваленная подушками и окутанная полупрозрачной дымкой алых занавесей, она выглядела не то огромным хищным цветком, не то разверстой кровоточащей раной. Ещё на миг Шэнь Цинцю замер около этой кровати, словно прислушиваясь к чему-то. Затем напряжение словно стекло с него, и он невозмутимо обошёл её вокруг, присаживаясь по углам и быстрыми движениями словно что-то проверяя. Талисманы?              — Чтобы поймать такое существо, как чжуминь дэ, обычных талисманов недостаточно, — сообщил ученик Цинцзина ровным тоном. — Нужны менее распространённые варианты, например, связка символов «дух» и «природа», которые способны заключить нематериальное существо в оковы. Ловушки я подготовил, так что нам остаётся только ждать.              Лю Цингэ молча, несколько дёргано кивнул, не решаясь шагнуть дальше. Главный ученик Цинцзина держался отстранённо, будто ушёл в какие-то мысли. Он явно хотел разобраться со странностями, что творились в округе, не меньше Лю Цингэ, — и тот, пусть всё ещё слегка взвинченный после напряжённого дня и провала с баоцзы, это оценил.              Как и талисманы — несколько видов над дверью комнаты, сдерживающие и блокирующие, и несколько над кроватью, собранные в сложный узор. Насколько Лю Цингэ мог судить, такое построение усиливало их действие, и даже если что-то пойдёт не так, тварь не сможет вырваться из комнаты в поисках добычи полегче. К тому же каллиграфия ученика Цинцзина была достаточно узнаваемой, — значит, вместо того, чтобы развлекаться после опроса, Шэнь Цинцю использовал свободное время, обеспечивая безопасность работницам Тёплого Красного павильона. С ними он ладил, очевидно, более чем хорошо, раз проделал всю эту, по сути, лишнюю работу: ведь тварь никогда не нападала больше, чем на одну пару за ночь.              Лю Цингэ протяжно вздохнул и качнулся на пятках вперёд: не стоять же в дверях столбом всю ночь, в самом деле! Глядеть старался не по сторонам, а только на талисманы, Шэнь Цинцю действительно проделал немалую работу. Но был ли он до конца уверен в том, что одних талисманов достаточно? Самого Лю Цингэ вот одолевали сомнения, но злить Шэнь Цинцю вопросом, который он наверняка примет на свой собственный счёт, не хотелось.              Оставалось только ждать. Сохранять бдительность, пока неизвестный противник не сделает следующий шаг, — и это ожидание выматывало даже больше, чем необходимость досматривать трупы. Хотя тёмной энергии здесь и не было, но сама комната заставляла Лю Цингэ чувствовать себя ужасно некомфортно. Казалось, одна только аура этого места могла смутить дух и повлиять на течение ци.              Шэнь Цинцю тем временем устроился на ковре перед кроватью, так что Лю Цингэ не оставалось ничего другого, кроме как последовать его примеру. Он опустился в позу для медитации: для их ситуации она более чем подходила, позволяя сохранить подвижность даже после долгого ожидания. Но за этот день воин настолько вымотался, что стоило ему привычно расслабить мышцы, как глаза закрылись будто сами собой. Шум крови в ушах постепенно перекрыл собой тишину комнаты и негромкое дыхание Шэнь Цинцю, а затем плавно растаял и сам, сменяясь мягким шелестом вековых елей Байчжаня. Темнота под опущенными веками расступилась перед бескрайним небом, забрызганным облаками. Солнечный свет золотил вершину пика Ста Битв. Лю Цингэ невольно потянулся следом за ласкающим его лицо потоком свежего горного ветра и — очнулся.              Перед глазами раскинулась всё та же до тошноты вычурная душная комната. Шэнь Цинцю, смотревший на него со странным прищуром, поправил рукава и сложил руки на груди дёрганым движением. Лю Цингэ уже даже не пытался понять причину этих странностей, лишь устало дёрнул плечом. Увы, короткой смазанной медитации оказалось явно недостаточно, чтобы полностью восстановиться. Жаль, что он не на Цанцюн… сколько им ещё дожидаться тут эту нечисть?              Время от времени он бросал короткие взгляды на Шэнь Цинцю, но тот напустил на себя невозмутимый вид и продолжал практически безупречно изображать статую. Ожидание медленно, но неотвратимо превращалось в гнетущее напряжение, — а кроме этого ничего, увы, не происходило…              Пока Шэнь Цинцю наконец не выдержал и почти что с вызовом не вскинул глаза на Лю Цингэ:              — Если есть что сказать, говори.              Резко выдохнуть. До самого дна лёгких.              Лю Цингэ был действительно рад, что напарник не предложил использовать в качестве приманки простых людей, у которых шансов выжить было гораздо меньше, но… Что-то они делали неправильно. Если хочешь выманить хищника из его логова, нужно дать ему почувствовать запах пищи. И, похоже, одного их присутствия оказалось недостаточно. А раз этой проклятой твари нравились соития…              Может, хотя бы попытаться создать его, кхм, видимость?..              Боги, о чём он вообще думает! Шэнь Цинцю же горло ему перегрызет, стоит лишь заикнуться о подобном. Да он так отреагировал на одни только баоцзы — что-то большее и подавно приведёт его в бешенство!              Только вот… сейчас от их действий зависели жизни людей. И Лю Цингэ не привык идти на поводу у собственного малодушия.              — Чтобы выманить тварь, может, нам стоит… лечь… — слова давались ему с трудом: сердце, казалось, билось где-то в горле, язык заплетался, а щёки жгло от смущения. Будь у них хоть какой-то другой способ, он бы даже не стал такое и предлагать!..              Кажется, если произнесёт ещё хоть слово, то сгорит на месте. К счастью, этого было и не нужно.              — Фу, ни за что! — ожидаемо возмутился его предложению Шэнь Цинцю, передергивая плечами словно кот, наступивший в грязную воду. — Я не лягу на эти простыни. Их же не меняли, дикарь ты с Байчжаня, да я умру от отвращения!              Лю Цингэ подвис.              Он ожидал услышать что-то вроде: «Ещё чего? Я тебе не доверяю!»              Или даже: «Не подходи ко мне, грязный дикарь!»              А он сказал… сказал…              То есть Шэнь Цинцю, хлёстко бьющего веером за любое вторжение в личное пространство, сейчас больше смутили простыни?!              — Но дальше ждать смысла точно нет, — вскинул он брови, — может, хотя бы сделаем вид, что мы собираемся лечь? Как быстро жертв охватывало наваждение?              Шэнь Цинцю поджал губы, но всё же ответил:              — Как только они заходили в комнату, — и вдруг ожёг его таким тяжёлым взглядом, будто ждал чего-то.       ...То есть он с самого начала знал, что как только они войдут, начнут происходить странности, но намеренно об этом умолчал? На что вообще рассчитывал Шэнь Цинцю — Лю Цингэ уже не брался даже предполагать.       — Тем более не нужно было просто сидеть, — к счастью, голос его звучал достаточно спокойно, не выдавая внутреннее напряжение, которое уже не просто потрескивало, а натурально искрило.              — И что же, по-твоему, мы должны были предпринять? — огрызнулся Шэнь Цинцю, и взгляд, которым он одаривал воина с Байчжаня, стал ещё холоднее. — Впрочем, не отвечай, всё равно ничего толкового предложить не сможешь.              С этими словами он резко отвернулся, встав на ноги. Лю Цингэ нахмурился в недоумении, тоже поднялся, пробормотав:              — Что ты?.. — и резко вскинул руку, перехватив край рукава Шэнь Цинцю, когда тот порывисто шагнул к дверям.              — Отпусти!              — Если уйдёшь, вся засада коту под хвост! — рыкнул Лю Цингэ.              — Ну и что? Она уже провалилась! — Шэнь Цинцю дёрнул рукой, освобождая ткань, и отшатнулся.              Точнее, попытался, потому что Лю Цингэ шагнул быстрее, перекрывая ему выход из комнаты.              — Пошёл. Прочь, — прошипел ученик Цинцзина, и на его пальцах вспыхнула ци.              Он попытался ударить — отшвырнуть — Лю Цингэ в сторону, только воин Байчжаня оказался быстрее. Дёрнул запястья, сбивая прицел и концентрацию, сжал их, мешая снова сосредоточить течение ци. Лицо Шэнь Цинцю пошло некрасивыми красными пятнами, он дёрнулся — но не ученику Тихого пика было тягаться физической силой с лучшим из бойцов их поколения.              — Отпусти, — голос Шэнь Цинцю будто бы едва не сорвался на высокие тона.              — Чтобы ты просто наплевал на всё и сдался? — возмутился Лю Цингэ.              — Не пытайся притворяться, что тебе не наплевать! — лицо Шэнь Цинцю исказилось, будто он не мог решить, оскалиться или плюнуть метафорическим ядом. — Это ведь всего лишь девушки из ивовой беседки, грязные развратницы, возлегающие с мужчинами за деньги.              — Да при чём здесь вообще это!.. — мотнул было головой Лю Цингэ, но ученик Цинцзина не дал ему закончить, распаляясь с каждым словом всё больше:              — Это МОЁ задание, МОЯ ответственность, и я справлюсь без того, чтобы ты путался под ногами со своим невыразимо ценным мнением!              — Как будто ты знаешь, что это вообще такое! — взорвался Лю Цингэ.              Он весь день сдерживался, глотал не то что первое возмущение, а даже третье и пятое, лишь бы не разругаться с Шэнь Цинцю и не провалить миссию по такой дурацкой причине — и теперь чувствовал, как гнев вскипает в груди, подкатывает к горлу и прокатывается жгучей волной по духовным каналам. Он старался, он действительно прикладывал все усилия, чтобы сдержать свой нрав, ведь люди умирали по-настоящему и становиться виновным в их смертях из-за того, что не смог поладить с Шэнь Цинцю, не хотелось…              Но и у его выдержки были свои границы — слово за словом, и они пошатнулись, истончились и уже готовы были лопнуть мыльным пузырем.              — Ты, избалованный мальчишка, которому ни в чём никогда не отказывали! — выпалил он. — Привыкший использовать других людей, не задумываясь о том, что у Юэ Цинъюаня тоже могут быть чувства. Что у всех тех, кого ты поливаешь ядом, они есть! Пренебрегающий собственным совершенствованием, добрым именем Цанцюн и теми, кто готов о тебе заботиться, — да что ты вообще знаешь об ответственности?! Для тебя это игры!              Злость уже не просто вздымалась волной — она захлестнула Лю Цингэ с головой, окончательно прорывая плотину его самообладания, отдаваясь металлическим гулом в ушах и странными медными бликами на краю зрения.              — Я — избалованный мальчишка? — буквально выплюнул Шэнь Цинцю. — Я?! Это не я сейчас закатил истерику, как только что-то пошло не по моим ожиданиям!              — Да ты не можешь даже проигрыш в спарринге принять спокойно!              — Зато не я настолько упиваюсь собственной силой, чтобы кичиться совершенствованием перед подростком, который меч-то в руки взял пару месяцев назад!              — Как удобно перевешивать своё небрежение на других, — фыркнул Лю Цингэ. — Это не тебе нужно приложить больше усердия, это мне нужно сдерживаться, чтобы, не дай небеса, не поцарапать твоё самолюбие! Знаешь, я бы даже понял, если бы это было для тебя сложно. Если бы тебе действительно приходилось себя преодолевать и во всём ограничивать. Только у тебя всего вдоволь: и таланта, и силы. Даже протекции со стороны Юэ Циньюаня и главы Цинцзина, который выбрал тебя главным учеником, несмотря на твой скверный характер! Да если бы ты всерьёз тренировался, а не бездельничал в ивовых беседках, твоё совершенствование было бы не слабее моего. Ты просто не хочешь.              Лю Цингэ не кривил душой. Мало кто из его поколения мог дать ему интересный спарринг, да и старшие всё чаще проигрывали. С Шэнь Цинцю драться было интересно: пусть тому не хватало грубой силы, он брал скоростью и просто чудовищной выносливостью. Кажущийся изнеженным, ученик Цинцзина легко переносил боль и запросто мог подставиться под удар, если это давало ему возможность подловить противника. За развевающимися рукавами и мантиями скрывались сухие мышцы, крепкие, как сыромятные ремни — и оттого Лю Цингэ каждый раз так бесили уловки. Он чуял, что этот человек может быть достойным противником, хотел сразиться с ним в полную силу — а Шэнь Цинцю каждый раз отказывался. Ускользал, жульничал, насмешничал. Атаковал исподтишка, подло и некрасиво, словно раз за разом повторяя, что дикарь с Байчжаня даже хорошего боя от него не достоин.              — Не хочу? — лицо Шэнь Цинцю застыло, глаза сузились до состояния крохотных щелочек, а воздух на миг как будто бы заколебался от жара. — Действительно, кто может знать жизнь лучше Лю-гунцзы? — каждое слово сочилось ядом. — Разве может непогрешимый мастер Лю ошибаться? Ну и лицемерная же ты тварь, — буквально выплюнул ученик пика Цинцзин. — Глумишься над другими только за то, что они не соответствуют твоим высоким идеалам, а сам не можешь даже талисман нарисовать!              И коротко, словно ударом наотмашь:              — Ненавижу тебя.              Лю Цингэ вздрогнул, отшатнулся даже — будто это были не просто слова, а полноценный удар ци. Пальцы ослабели и сами собой разжались, соскользнув с чужих запястий. Он привык, давно привык, что Шэнь Цинцю едко проходится по всем окружающим, задевая словами за больное и не стесняясь в выборе выражений, что обычная вежливость в его исполнении может разъедать кислотой, но…              Но даже когда он кричал «я убью тебя», это не звучало так. Словно с подсердечной кровью выплюнутое, искреннее, настоящее. Обжигающее до костей этой клятой искренностью. Лю Цингэ всё задавался вопросом, почему же на той миссии Шэнь Цинцю ударил его в спину — и если это была такая ненависть… Ненависть, выросшая на пустяках вроде проигранного спарринга или слишком резкого замечания…              То работать с Шэнь Цинцю вместе он не сможет никогда.