Чистая песнь

      Ученик Цинцзина снова ожёг его злобным взглядом, всё-таки шагнул к двери. Но стоило ему взяться за ручку, как Лю Цингэ словно окатило низким, на грани слышимости звуком гонга.              Что за…              Вместе с ним тут же налетела мощная ударная волна, каждую клеточку тела заставив дрогнуть. Отточенные годами тренировок ощущения предали его, словно накрытые тяжёлой снежной пеленой. Чтобы вырваться из этого наваждения, Лю Цингэ вскинулся наудачу и вынырнул… из-под воды? Отплёвываясь от каких-то дурацких лепестков, он выбрался на бортик невесть откуда взявшегося бассейна. Настороженно оглядел просторную комнату с высокими потолками и колоннами. Она ничуть не походила на помещения Тёплого Красного павильона, которые он успел увидеть. Ладонь инстинктивно потянулась к Чэнлуаню — и сомкнулась вокруг воздуха.              Лю Цингэ замер от прокатившегося по спине холода.              С запозданием понял, что и одежда на нём не та — слишком тонкая, полупрозрачная из-за пропитавшей её воды. Ещё можно было бы допустить, что Шэнь Цинцю перенёс их сюда, активировав специальный талисман: кто знает, что запрятано у него в рукавах? — но вот переодевать его он точно не стал бы. Да и нет таких техник…              Голова на каждый вдох отдавалась пульсирующей болью, в ушах звенело, а тело ощущалось странно онемевшим, будто его и впрямь оглушило взрывом ци. И потому среагировать на замеченное краем глаза движение он не успел — смазанный зелёный силуэт метнулся, нападая со спины, сбил его с ног. Они вместе прокатились по полу, чуть не рухнули всё в тот же проклятый бассейн, и потом грудь пронзило холодом и почти сразу — жгучей болью.              — Ненавижу тебя, — Шэнь Цинцю с искажённым лицом и яростно полыхающими глазами вздёрнул окровавленный нож и снова ударил. — Ненавижу, уничтожу, собственными руками на куски разорву!              Он бил и бил, заставляя мир перед глазами Лю Цингэ рассыпаться на тысячи разноцветных искр. И хотя воин попытался перехватить занесённую для удара руку, но мышцы, сведённые судорогой, его не слушались. Лю Цингэ не раз доводилось сражаться, будучи раненым, — и никогда тело не подводило настолько. Никогда боль не ошеломляла его до невозможности сопротивляться.              Это… какой-то яд?..              Он невидящим взором уставился перед собой, пытаясь сморгнуть багровую пелену перед глазами. Обычный человек от такого бы уже давно умер — но и силы Лю Цингэ были не беспредельны. Его тело билось в судороге, взрывалось чудовищной, буквально парализующей болью, горело в агонии. Густая алая жидкость толчками хлестала из ран и подступала к горлу настолько обильным потоком, что Лю Цингэ даже на миг показалось: он захлебнётся раньше, чем Шэнь Цинцю, захваченный слепой удушающей яростью, наконец перережет ему горло. Умрёт так, как временами боялся. Гадко, некрасиво. Не в бою с достойным противником, как подобает воину с Байчжаня. А так, как всегда сулил ему Шэнь Цинцю, — позорно и глупо. От удара со спины отравленным кинжалом. Именно это Лю Цингэ почти бросил ему в лицо во время вспыхнувшей ссоры.              И тут догадка прошила затухающее сознание раскалённой добела иглой: они попались! Тварь всё-таки была в комнате, затаилась и атаковала, когда Шэнь Цинцю попытался уйти. А они так увлеклись ссорой, что даже не заметили… Забыли, что нечто может разжигать эмоции. Они позволили себе пойти у твари на поводу…              Как… глупо…              Лю Цингэ зацепился за эту мысль, как за уступ над пропастью. Если их ссора действительно результат влияния чжуминь дэ… если этот монстр всего лишь вытащил на поверхность его собственные страхи, тогда…              Тогда нужно перестать его кормить.              С этой мыслью Лю Цингэ сомкнул отяжелевшие веки и попытался погрузиться в себя. Отрешиться от боли. Вспомнить вековые ели Байчжаня и восторг обретения Чэнлуаня, азартную песню битвы, спетую его сияющим лезвием…              Кровь тут же заклокотала в горле, не давая воздуху пройти в лёгкие, а тело рефлекторно дёрнулось, пытаясь преодолеть то ли удушье, то ли стиснувшую шею чужую руку. Проклятье, да почему не работает? Шэнь Цинцю ведь ясно сказал, что… сказал…              Ему нужен… нужен сильный образ…              Малышка А-Янь, по-детски пухлощёкая, но ужасно серьёзная. Сбегавшая от нянек, чтобы тренироваться вместе со старшим братом. Невероятно умилительно пытавшаяся повторять за ним приёмы. Лю Цингэ ни за что не признался бы, что в те времена специально двигался медленнее и проще, чтобы А-Янь не поранилась — и добирал тренировки по ночам, когда сестра уже спала…              Ослепительная вспышка боли стёрла мысленный образ, разметала его на сотни бессвязных клочков и осколков. Почему? Что ещё нужно? Что?..              Новый образ вспыхнул перед глазами почти непроизвольно. Шэнь Цинцю, внимательно слушающий окруживших его девушек. Протягивающий платок. Утешающе гладящий их по волосам, деликатно, почти нежно касающийся плеч. Чуть заметно улыбающийся на чужие вопросы, не дёргающийся от случайного прикосновения, доверяющий…              Слабая вспышка ци наконец-то прокатилась по духовным венам — и боль действительно словно бы затуманилась, а безумно вонзающий в него кинжал Шэнь Цинцю исчез, растаяв в воздухе.              С колотящимся в висках пульсом Лю Цингэ приподнялся на локте, свободной рукой схватившись за грудь, и зашёлся приступом кашля. Пустого, бессмысленного, ведь с его губ так и не сорвалось ни единой капли крови. Лепестки на одежде, снова похожей на форму пика Байчжань, исчезли тоже. Тело ещё потряхивало от фантомной боли, но сознание уже постепенно возвращалось в норму.              Так... просто? Всего лишь оградить своё сознание от чужого влияния, хорошенько сконцентрироваться — и монстр отступил, не оставив ни реальных ран, ни даже царапины?              Однако стоило разлепить ещё влажные ресницы, и он понял, как жестоко ошибся. Лю Цингэ оцепенел, потрясённый увиденным куда больше, чем нелепой попыткой собственного убийства.              — Это всё твоя вина, — снова Шэнь Цинцю.              Бледный, словно призрак, с краснеющими на запястьях следами чужих пальцев. В грязной, изорванной форме, с вервием бессмертных на шее и спутанными волосами.              Нет, это только очередная иллюзия… Если он поставит ментальный блок, то наваждение исчезнет! Но как бы ни уговаривал себя Лю Цингэ, стискивая зубы, как бы ни замедлял дыхание, перед глазами вспыхивал всё тот же страшный образ.              — Это ты меня обвинил. Ты бросил.              Сухой смешок, отведённый в сторону взгляд.              — Из-за тебя я умру. Буду сожран мерзкой тварью, такой же коварной, как я. Доволен теперь, благородный ученик Лю?              Лю Цингэ сглотнул. Да, они не ладили, да, Шэнь Цинцю хотел его убить… или… Шан Цинхуа тогда ведь пытался что-то сказать… Не была ли это ошибка? Да, он злился и не упускал случая поддеть Шэнь Цинцю хотя бы словом, раз уж от спаррингов тот всё время уклонялся. Но Лю Цингэ никогда не хотел… так. Не желал избавиться от ученика Цинцзина самым что ни на есть буквальным способом, не жаждал его убить и уж точно не чужими руками.              Он дёрнулся вперёд, стряхивая мучительное оцепенение, чтобы поймать Шэнь Цинцю за одежды, оттянуть впившиеся ему в горло алые верёвки — только вот ставшие полупрозрачными руки вдруг прошли сквозь и верёвки, и плоть. Окутавшее их свечение будто выталкивало Лю Цингэ из происходящего — он даже не смог поддержать Шэнь Цинцю, когда тот вдруг рухнул на пол с закатившимися глазами и клокочущей в горле кровью.              — Из-за… тебя…              — Нет!              Лю Цингэ снова рванулся к нему — и замер в нелепой позе: тянущиеся по полу завитки тумана сгустились в плотный кокон, лишив возможности двигаться. Белёсая дымка струилась по коже, как дорогой шёлк высшего качества. Белые одежды снова напоминали его собственные, только вышивка дракона, с рёвом взмывающего в небеса, буквально кричала о том, что обладателем этих прекрасных одежд может быть только сам император, не меньше. Какая нелепая насмешка…              Окутанного теперь шуршащими от золочёной вышивки мантиями и позванивающими украшениями, Лю Цингэ едва ли не трясло. Кто бы мог подумать, что страх получить смертельный удар исподтишка окажется мелочью по сравнению со страхом подвести самому. Оказаться тем, кто виновен в смерти доверившегося ему напарника.              — Шэнь Цинцю! — выкрикнул почти в отчаянии.              Он должен быть здесь, ведь тварь не охотится на одиночек. Лю Цингэ нужно его найти, нужно справиться быстрее, чем его выкинет в следующую иллюзию, раз ментальный барьер, предназначенный остановить чжуминь дэ — если это вообще был он — не сработал. Какая-то тварь продолжала доставать из глубины его души спрятанные даже от себя самого страхи, и новый образ оказался гораздо, гораздо страшнее предыдущего. Нужно объединить силы, потому что по отдельности они не справятся — уже не справляются…              Глаз заметил тень за одной из ширм — и Лю Цингэ метнулся туда, позволяя телу действовать быстрее разума и осторожности. Смёл хрупкую перегородку из бумаги и дерева, уцепился за того, кто за ней прятался, даже раньше, чем увидел… Ощутил под пальцами жар тела и знакомую силу мышц.              Живой… Настоящий…              — Шэнь Цинцю, — с облегчением таким колоссальным, что теперь его действительно мелко трясло, Лю Цингэ чуть стиснул пальцы на худых плечах.              Тот медленно, словно с трудом осознавая происходящее, повернул лицо. Побелевшие губы, застывший пустой взгляд, лихорадочно бьющаяся жилка на виске — что бы тварь ни показывала ученику вершины Цинцзин, его это тоже пробрало до самого нутра.              — Приходи в себя, — Лю Цингэ слегка встряхнул напарника. — Здесь творится что-то странное. Ты знаешь, где мы? Что это за место?              Словно в ответ на его вопрос вдруг раздался гулкий удар гонга, а свечи разом потухли. Затем пронзительную тишину разрушили трели пипы и нежного девичьего голоса, выводящего жалобную песню:              «Молодой господин Чу прибыл сдавать экзамены в столицу. Семья его разорилась, и многие беды преследовали его. Привратники не допустили к экзамену, ибо одежда его была скромна и потрёпана, как у простолюдина. Отправился господин Чу бродить по улицам города в надежде отыскать если не помощь, то денег возможность заработать. Увидел, как целится в спину статному господину со свитой стрелок с крыши. Силён был молодой господин Чу, быстр и отважен. Поймал он стрелу, запутал в рукавах своего ханьфу. Улыбнулся благодарно ему спасённый господин, накинул на плечи собственное верхнее одеяние — богатое, золотом и каменьями затканное. С таким не просто на экзамены пройти получится — всему семейству Чу денег за это ханьфу на безбедную жизнь хватить может!              Не стал отказываться молодой господин Чу, принял дар. Но не успел порадоваться ему — тем же вечером связали его императорские слуги, привели во дворец. Обрядили юношу в летящие шёлка, да сверху то самое ханьфу накинули — радуйся, наложница Чу! Благоволит к тебе Сын Неба! Вскипела кровь молодого господина Чу, напал он на того, кого не далее как днём спас — но силён Сын Неба, не простому человеку с Драконом Империи тягаться. Покорился молодой господин Чу неизбежной судьбе, измучен был страстью Сына Неба. Остался во дворце, не вернувшись к семье и родителям. Ах, бедная, бедная наложница Чу!»              Какой… бред.              Лю Цингэ нахмурился. Он знал эту историю — об отважном воине Чу, что отправился в столицу искать счастья и на лету перехватил стрелу, пущенную в сердце императора. О том, как Сын Неба пригласил того во дворец и предложил службу — но службу воина, и не было у империи бойца вернее и умелее. Как со временем верность и благодарность выросли в дружбу, как до конца своих дней воин Чу хранил императора, и, говорили, даже смерть не могла пройти мимо его клинка…              Какой экзамен? Какая, к демонам, «наложница»? Извратить историю в это, превратить песню о верности и благородстве в грязную байку о тешимой похоти и несправедливости… да кем вообще надо быть? Лю Цингэ нравилась эта баллада, он любил её героев — и слышать такую несуразицу, прикрытую знакомыми именами и ролями, было отвратительно.              Песня стихла — вновь затрепетало пламя свечей, свет неестественно собрался вокруг него с Шэнь Цинцю, высвечивая детали одежд и контуры тел. Богатую вышивку на халате Лю Цингэ, полупрозрачные ткани, обтекающие плечи Шэнь Цинцю…              Шэнь Цинцю, который вдруг рванулся в сторону с гневным:              — Я не наложница Чу!              Ткань, которую Лю Цингэ просто не успел отпустить, затрещала и разошлась по шву, оголяя плечо. Шэнь Цинцю отчаянно дёрнул её вверх, прикрываясь, забился в угол, загнанно дыша и мечась взглядом по комнате.              Н-наложница? Кем бы ни была неведомая тварь, она явно выдала им роли и хотела… представления? «Мне показалось, что я на сцене, вынужденная у всех на глазах играть роль жены», — так говорила одна из девушек?              И тогда они должны изобразить — ЭТО?! Эту, эту… мерзость?! Лю Цингэ до хруста сжал кулаки. Как бы не так! Они сейчас явно не в комнате Тёплого Красного павильона, и если место, где они очутились, на самом деле всего лишь иллюзия, созданная напавшей на них тварью, — значит, его можно разрушить!              С этой мыслью он ударил прямо в стену. Всем весом, всей силой тренированных мышц, вкладывая в удар всю доступную ему ци и выплёскивая её почти взрывом, от которого вздрогнули богато изукрашенные стены…              Но комната устояла — лишь огоньки свечей налились недобрым багровым сиянием, а по ногам вновь поползли завитки знакомого тумана. Лю Цингэ ударил ещё раз, снова и снова, надеясь разбить иллюзию быстрее, чем она сможет восстановиться. Будь у него доступ к Чэнлуаню… будь он хотя бы чуть менее вымотан за прошедший день…              Остановиться его заставил судорожный вздох — почти всхлип — рядом.              — Я не могу, не могу, я не выдержу, только не снова, пожалуйста, я не могу-не-могу-НЕТ! — Шэнь Цинцю буквально колотило, он стискивал руками собственные плечи и глядел в пространство невидящим взором, почти до пояса опутанный хищными завитками тумана.              Лю Цингэ снова метнулся к нему и встряхнул чуть сильнее, заставив голову безвольно мотнуться:              — Очнись! Ну же, Шэнь Цинцю, прошу, приди в себя! Одному мне с этим не справиться!              Взгляд учёного дрогнул и сфокусировался на Лю Цингэ.              — Одному? — протянул он с неясными интонациями. — Одному справляться и не нужно.              С заметным усилием расцепил пальцы, протянув руку к Лю Цингэ, как будто в странном желании погладить по щеке. Ещё прошлым утром Лю Цингэ отстранился бы, а то и вовсе отбил чужую руку — но сейчас выпустить Шэнь Цинцю было откровенно страшно. Как там та девушка говорила? «Только чужие прикосновения заставляли чувствовать себя живой». Казалось, разожми он руки, и мир вокруг смажется, превратится в хищный туман, стиснет лёгкие недостатком несуществующего воздуха…              Шэнь Цинцю провёл пальцами в воздухе, очерчивая контур лица, но так и не коснувшись кожи. Опустил руку ниже, почти касаясь ключиц…              И резко толкнул Лю Цингэ, заставляя упасть на невесть откуда появившуюся за спиной кровать и прижимая к яремной впадине выхваченный из рукава кинжал — как только спрятал-то в таких полупрозрачных тряпках?              — Знаешь, мне ведь не обязательно тебе подчиняться, — он дёрнул ртом в попытке изобразить привычную усмешку, которая сейчас выглядела скорее отчаянной, чем высокомерной. — Я могу просто тебя убить и выбраться сам. Я же мерзкий и подлый.              Наверное, Шэнь Цинцю и вправду хотел быть — или хотя бы выглядеть — таким. Тем, кто готов убить напарника, чтобы выбраться самому, тем, кого это не взволнует… Только вот они были слишком близко, чтобы Лю Цингэ не ощущал сотрясающую тело Шэнь Цинцю дрожь. Чтобы не заметил пересохшие губы и покрасневшие веки. Не разглядел затравленного выражения в глубине горящей безумием радужки.              Шэнь Цинцю боялся. Не твари — его, Лю Цингэ. Боялся так, что ци лихорадочно дрожала под кожей на грани искажения, на грани полной потери контроля…              Лю Цингэ замер, удерживаемый не столько чужой хваткой, сколько этим затравленным взглядом. Как будто Шэнь Цинцю был уверен, что он не погнушается воспользоваться возможностью, подомнёт под себя вечного противника и уравняет предложенный тварью сценарий с привычными склоками…              Что же такого случилось в прошлом Шэнь Цинцю, что боевых собратьев он воспринимает как угрозу? Даже Юэ Циньюаня, который, казалось, был бы рад, реши его драгоценный Шэнь-шиди воткнуть в него настоящий кинжал, а не метафорический — из грубых слов и презрительных взглядов. Раньше Лю Цингэ считал, что Шэнь Цинцю по натуре таков: не умеющий ценить добро, не умеющий просто дружить с кем-то, не подсчитывая выгоду от этого, привыкший, что все ему угождают… Но нечаянно подсмотренные сцены показали: это не так. Шэнь Цинцю умел улыбаться. Мог радоваться чужому присутствию и заботиться о том, чтобы не обидеть собеседника резким словом. Вообще мог — заботиться. Среди девушек Тёплого Красного павильона он был настолько расслаблен, что даже позволял им прикосновения, и не было в этом ни капли похоти или непристойности. Только отсутствие… страха?              Шэнь Цинцю огрызался на любой выпад в свой адрес, бил превентивно, отталкивал любого, рискнувшего подойти слишком близко. И, получается, причиной тому была попытка… защититься? Кто же мог настолько ранить его, что он не верил никому на Цанцюн? Был ли это Юэ Циньюань, с тех пор стремящийся искупить вину? Или сам Лю Цингэ?              Но разве могли всерьёз задеть этого человека обидные слова от того, кого тот даже ровней себе не считал?              «Действительно, кто может знать жизнь лучше Лю-гунцзы?» — эхом отдалось в ушах. — «Разве может непогрешимый мастер Лю ошибаться?»              Произнося это ещё не в ловушке захватившего их монстра, Шэнь Цинцю выглядел искренне задетым словами Лю Цингэ. Было ли дело только во влиянии твари, или же оно лишь ослабило его маску высокомерного превосходства, показав нечто сокрытое под ней?              Всегда казалось, что чужие насмешки Шэнь Цинцю совсем не задевают — лишь служат поводом для ответной атаки и словесного уничтожения противника.              Вот только сейчас глаза Шэнь Цинцю лихорадочно блестели, губы подрагивали, а пальцы стискивали рукоять кинжала до побелевших костяшек. Так не наслаждаются долгожданной победой или желанной смертью врага. Так готовятся подороже продать собственную жизнь, напоследок укусив убийцу побольнее…              Лю Цингэ впору было бы обидеться, что его сочли тем самым, кто должен сделать иллюзию для Шэнь Цинцю «невыносимой и страшной» — но сейчас он как никогда ясно понимал почему. Да, он не кричал Шэнь Цинцю «я убью тебя», зато «бесполезный», «жестокий и подлый», «недостойный доверия» срывалось с его губ достаточно часто. С чего бы Шэнь Цинцю ждать от него поддержки и тем более — защиты?              Дальше так продолжаться не могло. Их жизни и без того висели на волоске.              Конечно, оставался тот способ, которым спаслись предыдущие жертвы: дать твари желаемое зрелище. Отыграть представление с предложенными ролями. Вот только для Шэнь Цинцю, не выносящего чужих прикосновений, это окажется пыткой далеко за гранью не только неловкости. И, пусть Лю Цингэ не может исправить искалечившее его прошлое — он может хотя бы позаботиться о том, чтобы не повторять этого сейчас. Он может выбрать фактически пытки боевого собрата или же дать возможность спастись хотя бы ему. Очевидный выбор, на самом деле.              Взгляд плавно скользнул по подрагивающим пальцам Шэнь Цинцю. Затем — по рукояти кинжала и даже на вид острому клинку, что обжёг кожу холодом, стоило Лю Цингэ обхватить его ладонью снизу, немного сдвинуть, направляя остриё точно в сонную артерию, — такой удар подарит ему быструю и безболезненную смерть. Сделать это оказалось до смешного легко. Даже тело его полностью обмякло, безвольно, без малейшего сопротивления соскользнув на шёлковое покрывало: принятое решение будто поглотило собой все бьющиеся внутри эмоции, затопив голову приятной пустотой.              Поймать взгляд Шэнь Цинцю тоже оказалось легко, как и взглянуть на него чуть ли не впервые так прямо, открыто, безо всякого осуждения — только с бесконечной готовностью принять любое решение. Лишь рука ещё оставалась напряжённой: большим пальцем Лю Цингэ продолжал придерживать дрожащее лезвие, не давая ему шанса соскользнуть.              — Убей, — без тени сомнения выдохнул он. — Это справедливо.