Чистая песнь

      Выбор — довериться. Выбор — согласиться стать уязвимым самому, а не прогнуть под свой страх другого.              Шэнь Цинцю замер, дыша тихо-тихо, и только расширившиеся до предела зрачки выдавали, насколько сильный эффект оказали на него эти слова.              Это не было даже напряжением как таковым — ученик Цинзина застыл, будто угодив под печати стазиса. И смотрел так, что Лю Цингэ поневоле захотелось оглянуться: не рушится ли за спиной очередная иллюзия? Не потому ли Шэнь Цинцю дышит так невесомо, словно более сильный выдох может обрушить всё вокруг?              Словно он сам удерживается только на пробивших его маску словах — как, бывает, воткнутый в грудь клинок затыкает рану, не давая истечь кровью. И не знает, что делать с ними дальше, не в силах ни просто отмахнуться, ни удержать осколки своей фарфоровой личины.              И хотя Лю Цингэ не был знатоком человеческих душ, но понять он всё же мог: часто ли Шэнь Цинцю предлагали защиту? Многие ли захотели бы разделить миссию именно с главным учеником вершины Цинцзин? Выверенный образ возвышенного ученого нравился людям — но исключительно до тех пор, пока они не пытались с Шэнь Цинцю пообщаться. Снисхождения к окружающим тот не испытывал ни капли, и чужие ожидания в свой адрес топтал, казалось, с особым удовольствием.              У него не было друзей. Не было поклонников, хотя объективно Шэнь Цинцю был и красив, и образован — Лю Цингэ ничуть не удивился бы, узнав, что он и ленты в причёске как-нибудь особо вымеряет, чтобы те развевались на ветру как можно более элегантно. Другие ученики пика Цинцзин Шэнь Цинцю недолюбливали. Характер и манера поведения отпугивали младших, высокомерие и умение переиграть противника на поле подлых приёмов и завуалированных оскорблений раздражали старших. С воспитанниками других вершин Шэнь Цинцю практически не общался, а раз за разом возвращающегося Юэ Циньюаня так же раз за разом прогонял… Раньше Лю Цингэ полагал: дело именно что в высокомерии. В том, что Шэнь Цинцю считает себя лучше прочих. Вот только прошедший день заставил думать, что это было, скорее, попыткой уменьшить некую потенциальную опасность. Не подпускать никого на расстояние удара, потому что удар мог нанести каждый.              Глупо было бы отрицать, что Шэнь Цинцю перегибал палку. Что своим поведением часто провоцировал и отталкивал тех, кто в ином случае мог бы поддержать его просто как собрата по школе. Но его не любили — и, случись на миссии с его участием опасная ситуация, вряд ли бы стали отговаривать Шэнь Цинцю рисковать. Мало кто огорчится, если пострадает неприятный ему человек.              И сейчас — сейчас отстранённая маска Шэнь Цинцю трещала, осыпаясь вопреки всякой попытке ученика Цинцзина удержать лицо. Он снова выглядел похожим на взъерошенного, забившегося в угол озлобленного волчонка. На бродячего уличного кота, ощерившегося в ожидании очередного удара, но вместо этого упрятанного за пазуху от дождя. Вроде и можно бы вцепиться, и даже горло рядом — но как тут решиться, если прямо сейчас сухо, и тепло, и даже, кажется, безопаснее, чем снаружи?              Лю Цингэ не только сказал, что хочет его защищать. Не только собирался принять удар на себя.              Он не поставил это Шэнь Цинцю в вину. Не сказал, что будь тот сильнее, находчивее, не ошибись с определением врага, им не пришлось бы ничем жертвовать. И кроме того, ещё и не обязал долгом на будущее. Подтвердил, что это только его решение, и Шэнь Цинцю не должен нести за это ответственность.              И колючий, злой, неуживчивый ученик вершины Цинцзин замер, опасаясь испортить что-то даже не резким словом — неловким вздохом. Как будто для него это было мучительно важно. Как будто в руках у него оказался мотылёк бессмертия, и стоит неловко шевельнуть пальцами, как нежные крылышки утратят и все краски, и волшебную пыльцу, способную спасти даже на самой грани смерти. А если не сжать пальцы — мотылёк упорхнёт, просто исчезнет, как и не было его, унося с собой все надежды и чаяния. Недаром его вторым названием было «бабочка разочарования».              Но Лю Цингэ не был мотыльком. И не хотел разочаровывать.              Ему хотелось снова прижаться лбом к слишком горячему лбу Шэнь Цинцю и пообещать, что всё будет хорошо. Что они справятся.              И, что бы ни произошло дальше, это обещание сдержать.              Шэнь Цинцю наконец выдохнул. Опустил голову, не в силах и дальше выдерживать взгляд глаза в глаза, нервно стиснул вышитое покрывало, почти раздирая его впившимися в ткань пальцами. Словно откликаясь на его чувства, ненавязчивые до этого переливы музыки потяжелели, стали громче и тревожнее. Пламя свечей вспыхнуло ярче, заставляя нервно оглянуться; звук струн басовито загудел, начиная ускоряться, подали голос барабаны — знакомым перестуком боевой тревоги. Их снова подталкивали, только к чему?              Шэнь Цинцю на миг стиснул покрывало крепче — и отпустил. Толкнулся пятками, взвиваясь с кровати гибким и очень опасным хлыстом, плеснул рукавами — не совсем по глазам, но заставляя тоже прогнуться, перекатиться, уходя от летящей в лицо ткани. Ударил ещё раз — уже локтем — качнулся вперёд, вынуждая Лю Цингэ буквально скатиться с кровати. Они ни разу не сходились с Шэнь Цинцю вот так, без оружия: слишком тот не любил подпускать к себе кого-то. Даже в спарринге. Или особенно в спарринге? Неожиданно для человека, который без проблем насадится на чужой меч, чтобы вырвать себе победу, да ещё и так развернётся в процессе, чтобы не повредить всерьёз внутренние органы. Лю Цингэ помнил — и сейчас буквально плясал по слишком тесной комнате, стараясь больше уворачиваться, чем принимать удары на жёсткие блоки.              — Защищайся, ты! — рявкнул Шэнь Цинцю, пытаясь достать его хлёстким ударом ноги.              Лю Цингэ вскинул ладони, перехватывая чужую лодыжку на скрещенные руки, скрутил, вынуждая повернуться вслед за движением собственных рук. И едва не получил хлёсткий удар по уху, когда Шэнь Цинцю использовал его захват как точку опоры для следующего удара.              Крутанулся на пятке, заставляя лёгкие одежды взвиться вокруг алым облаком, твёрдо опустил вторую ногу на пол. Усмехнулся, прежде чем снова метнуться вперёд вихрем резких, хлёстких, совсем не элегантных, но таких эффективных ударов.              Лю Цингэ ответил. Сначала вполсилы, пытаясь сдерживаться — но болезненный тычок в акупунктурную точку быстро его разубедил. Шэнь Цинцю всегда выгодно отличался скоростью, компенсируя нехватку грубой мощи стремительностью и точностью ударов. Сейчас у него было ещё и преимущество не растраченной на попытки пробить иллюзию ци.              Ци, которая клубилась вокруг него жарким маревом, вспыхивала, что неожиданно, искрами сине-зелёного, совершенно потустороннего цвета. Столь же ледяного и опасного на вид, как и сам Шэнь Цинцю. Россыпь этих искр тянулась вслед за ударами, будто пытаясь вцепиться в противника? партнёра по бою? и вспыхивала жгучими следами там, где соприкасалась с кожей дольше, чем на удар сердца. Но от этого азарт в душе Лю Цингэ разгорался только жарче, до яркого румянца на щеках.              Они сражались, сражались не раз — но никогда на его памяти Шэнь Цинцю не выкладывался так. Не позволял себе забыться настолько, что его ци буквально вспыхивала, рассыпая снопы искр — и это не было потерей контроля.              Впервые Шэнь Цинцю, сам себя загнавший в клетку своего образа возвышенного учёного, позволял себе действительно гореть. Не думать дальше этого боя, не видеть ничего, кроме человека напротив, смотреть не в солнечное сплетение, как учили, а в глаза — и всё равно угадывать любой удар чуть ли не до того, как он будет нанесён. Подхватывать чужие движения, сплетать из них причудливый ритм, который вряд ли уже можно было назвать только боем.              Лю Цингэ хотелось смеяться. Смеяться и кружить в этом странном, но оттого не менее очаровательном снопе искр, позволяя телу двигаться свободно, не связывая его попыткой контролировать силу, не придерживая удар из боязни навредить — но зная, что второй подхватит, закружит его сам, перенаправит и выплеснет силу, точно так же доверяя твоему мастерству, твоему желанию не позволить этому единению-в-движениях сломаться.              Именно этого он всегда хотел от Шэнь Цинцю. Именно это чуял нутром опытного бойца, всеми инстинктами того, кто выбрал для себя вершину Сотни Битв и путь меча. Он чуял, чуял, что в сварливом ученике Цинцзина есть нечто куда большее, чем его уловки, что он может стать не просто хорошим противником. Но могло ли ещё вчера прийти ему в голову, что Шэнь Цинцю окажется способен не просто разделить песню тела и звенящих меридианов во славу наполняющей их силы золотого ядра, но и позовёт в неё первым? Что почует фальшь, когда Лю Цингэ попытается сдержаться, вплетётся в эту песню так, будто они тренировались вместе годами. Даже пламенная ци, так болезненно прокатившаяся по духовным венам какую-то палочку благовоний назад, сейчас скорее щекотала, дразнила своими прикосновениями. Хотелось не отшатнуться в сторону, а самому нырнуть в эти искры, плеснуть им навстречу собственной энергией — и ядро отзывалось, вспыхивало чисто и радостно, даря движениям ту завораживающую синхронность, которая невозможна без баланса энергий.              — Что, твоё величество, в «нашей» истории были такие спарринги? — глаза Шэнь Цинцю тоже горели азартом.              — Ещё как были, — всё-таки рассмеялся в ответ Лю Цингэ. — И дурацкие ставки для победителя.              — Правителю Вэй доводилось кукарекать из-под стола?              Ещё удар, взметнувшиеся рукава, уже не красные — чёрно-синие с вышитым золотом тигром, рычащим с неудержимостью истинного прославленного воина. Широкий взмах, подсечка, словно раздвинувшиеся — нет, исчезнувшие вообще — стены. Трава под ногами, шелест ветра в листве, скользнувшие по лицу солнечные лучи…              И ни на миг не сбившаяся песня-пляска, гармония тел и движений, ударов и уклонений.              — С башни кукарекал как раз этот достойный генерал, — Лю Цингэ почти ухватил противника за край рукава, но тот с треском выскользнул, оставив в пальцах только смятый клочок ткани. — Моё величество вышивало достопочтенному генералу платочек.              — Какая любопытная традиция. Какое же упущение, что она не распространена повсеместно!              Шэнь Цинцю нахмурился, словно возмущаясь спаррингам без шутливых ставок, осыпал Лю Цингэ градом почти неразличимо-быстрых ударов. В какой-то миг они оказались лицом к лицу, так близко, что невозможно было отвести взгляд от ярко-зелёных радужек напротив.              И не заметить лукавого блеска в глазах Шэнь Цинцю.              В лицо Лю Цингэ бросился жар.              — Если ты выиграешь… — пригнуться, уклоняясь от высокого удара с ноги, — тогда я вышью тебе платок.              — Ты сам это сказал, — прищурился Шэнь Цинцю.              На миг он замер — и, точно взвившийся в прыжке из засады тигр, рванулся совсем в другом ритме. Взвившиеся вокруг него искры ци вспыхнули фиолетовым, рассыпались жёлтыми, почти солнечными бликами — и вместе с уже знакомыми синими и зелёными вспышками взорвались неистовым, неудержимым фейерверком.              Это уже не танец, не радость боя или песня здорового сильного тела — разжавшаяся пружина, выстрелившая в лицо, прыгающая кобра-медоед, увидевший жертву хищник. Не смена приёмов, но совершенно иная манера и темп движений. Такого за все их спарринги и драки Лю Цингэ ещё ни разу не видел. Даже когда Шэнь Цинцю взрывался от ярости, когда кричал ему угрозы непременно убить — он не был таким сосредоточенным.              Готовым вырвать победу из пасти хоть у Повелителя демонов.              Серьёзно, нужно было просто пообещать ему платок?!              Вспышка негодования была мимолётной, но даже этого почти несущественного отвлечения хватило. Рука Шэнь Цинцю метнулась у лица атакующей коброй, заставила отшатнуться, сбивая отработанный рисунок движений. Полвздоха на то, чтобы вернуть себе равновесие, привычный толчок ци, чтобы ускорить сокращение мышц.              Дрогнувшее на те же полвздоха, и так почти весь бой работающее на износ золотое ядро. Замедлившееся, словно тягучий мёд, время…              Взметнувшиеся полы ханьфу припавшего к земле в низкой подсечке Шэнь Цинцю.              Лю Цингэ успел заметить эту подсечку, успел прогнуться в попытке уйти от неё. Будь у него хоть на каплю больше ци, он бы увернулся. А так нога Шэнь Цинцю выбила его из ослабленной стойки за удар сердца до того, как он успел сместить центр равновесия.              Разом выбитый из груди воздух, ударившая в спину земля, пронзительно-голубое небо. Сладко ноющие от нагрузки мышцы.              Пронзительно-зелёные глаза прижавшего его горло локтем Шэнь Цинцю. Сбитое дыхание у обоих.              — Я победил, — выдохнул Шэнь Цинцю, будто сам не до конца веря. — Только попробуй отказаться от своих слов.              Уголки губ Лю Цингэ дрогнули и растянулись — сколько он уже сегодня улыбался вообще?! Воин приподнялся, преодолевая недовольство уставших мышц, и коснулся лбом разгорячённого лба Шэнь Цинцю.              — Не откажусь.              Лицо пощекотал невесомый выдох, заставляя невольно прикрыть веки — в таком положении они застыли, отчётливо ощущая и биение сердца близко-близко, и как переплетается жар разгорячённых после спарринга тел.              Об этом сражении ученик Байчжаня мечтал так давно, что уже и не ждал его, запрятав это желание глубоко в душе, за семью печатями, чтобы не разочаровываться. Однако теперь до сей поры запертые чувства прорвались, выстрелили стремительным фейерверком, затопили сокрушительной, всепоглощающей волной, — и на губах Лю Цингэ словно сама собой расцвела широкая, абсолютно счастливая улыбка.              Шелест выравнивающегося дыхания и гулкое биение сердца могли бы заглушить странный шум, похожий на шорох осыпавшегося песка — но не для тонкого слуха заклинателя. Под рукой вдруг оказалась уже не земля с щекочущей кожу травой, а скорее мягкая шёлковая простынь. И когда Лю Цингэ и Шэнь Цинцю с удивлением открыли глаза, то обнаружили, что снова оказались в комнате, где ранее устраивали засаду.              — Какого гуя?..