Чистая песнь

      Сознание возвращалось медленно. Не как после тяжёлого ранения, когда болезненная муть буквально придавливает к постели головокружением и слабостью, — напротив, в каждой клеточке его лёгкого, как облачко, тела билась свежая сила. Она струилась по духовным каналам невесомо и плавно, пусть и едва ли наполовину от привычного потока. Хорошо же он выложился… Зато во время такого напряжения всех сил волны ци пробили все застои духовной энергии, заодно сметая телесные спазмы, и не осталось места ни тревожащим мыслям, ни истощению.              Позволяя воспоминаниям о Шэнь Цинцю, окружённом яростным снопом искр, струиться мягким теплом сквозь проясняющееся сознание, Лю Цингэ прислушался к своим ощущениям. К жёсткому шероховатому плетению хлопковых простыней под щекой. К запаху мыла и сушеных трав. Странно, разве раньше был не красный шёлк и пропитавшие всё благовония с рисовой пудрой?… Его что, перенесли в другую комнату?              Нет, не перенесли. Первое, что Лю Цингэ увидел, распахнув глаза — проклятущее зеркало. Причем расшитая тряпка, закрывающая отполированный металл, держалась, кажется, на честном слове, потому что с обратной стороны кто-то залез под покрывало и сосредоточенно скребся. А выглядывающий сбоку край зелёного рукава однозначно сообщал, кто это такой отбитый. Что он там забыл? Как вообще не боится возиться с артефактом, который, по его же собственным словам, остался совершенно неразгаданным?              Лю Цингэ вскинулся на простынях, привычно перетёк из лежачего положения на ноги одним сильным движением. Своё состояние он переоценил — мышцы, ещё не до конца восстановившиеся, заныли, отказались напрягаться всерьез и балансировать, вынуждая пошатнуться и вскинуть руки в стороны, чтобы удержать равновесие. Спину тут же засаднило — видно, падение на землю, да с весом Шэнь Цинцю сверху, всё-таки не прошло даром. Ничего, как только восполнится потраченная ци, исчезнут и травмы. Вряд ли там есть что-то серьёзнее синяков.              К тому же активно циркулирующая энергия откликалась необычайно послушно, даже ласково. Переливалась внутри юркими каплями ртути, отзывалась на малейшее усилие. Словно дразнилась подобием вчерашних искр, приглашая снова сорваться в движение, подскочить к Шэнь Цинцю пружинистым толчком и пуститься в пляску клинков или бег по крышам…              Порыв был столь силён, что пришлось одёргивать себя: воспоминания как раз догнали момент, когда он нагло и бесцеремонно залез в чужой цянькунь… Чудо, что после этого Шэнь Цинцю позаботился об отрубившемся напарнике, а не дотащил его до ближайшей канавы, чтобы мстительно уронить в грязь… Не стоит и дальше испытывать его терпение!              — Шэнь Цинцю? — окликнул он, шагая к зеркалу.              — О, кто проснулся, — сварливо отозвался главный ученик Цинцзина, выбираясь из-под покрывала. — Я уж думал, мне хватит времени это зеркало по кусочкам разобрать, пока ты прохлаждаешься!              — Не боишься? — нахмурился Лю Цингэ. — Вдруг оно снова сработает?              — Не с обратной стороны, — фыркнул Шэнь Цинцю с долей превосходства. — Здесь под краской сигилы, и кто бы это зеркало ни сделал, он наверняка обеспечил себе безопасную рабочую зону. Смотри, это плетение настраивается на жертву, вызывая у неё галлюцинации. Вот это классическая печать скрытого пространства, в цянькунях такие же, парная к ней печать переноса — мощная, кстати, цянькуни на такой объём не всегда рассчитаны... А здесь, видимо, условия активации. Интересные символы, и далеко не все мне известны… жаль, некоторые не разобрать…              — Хм, — протянул Лю Цингэ неопределенно. Не ему расшифровывать незнакомые печати, раз уж даже Шэнь Цинцю не может узнать некоторые из них — и всё же он заглянул под приглашающе приподнятое покрывало.              Чуть высунув кончик языка от усердия, Шэнь Цинцю прямо ногтями поддевал тонкий слой краски на обратной стороне зеркала, отдирая ее чешуйка за чешуйкой. Из-под матового слоя уже проступала ровная цепочка золотистых символов, которая кое-где прерывалась обугленными пятнами. Сигилы, как их назвал Шэнь Цинцю, в самом деле заметно отличались от привычных символов, используемых для создания талисманов, однако не это привлекло внимание Лю Цингэ.              Глаза Шэнь Цинцю сверкали мрачным азартом. Он до того увлёкся делом, что невольно прикусил губу, сноровисто отламывая кусочки краски. Лю Цингэ тихо, почти бесшумно выдохнул, поражённый тем, насколько близко подпустил его главный ученик пика Цинцзин. Они стояли, накрытые тканью с головой, как секретничающие мальчишки, настолько близко, что их дыхание смешивалось и щекотало кожу — а Шэнь Цинцю не спешил разглаживать лицо в привычной маске высокородного засранца. Азартно обдирал краску, открывая всё новые символы, с любопытством обводил некоторые кончиками пальцев, задумчиво хмурился над другими… Это было в определённой степени завораживающе — настолько, что Лю Цингэ засмотрелся, почему-то не подумав, что вдвоём колупать краску было бы как минимум быстрее.              — Цзю-гэ! — раздался со стороны двери звонкий девичий голос. — Лошади готовы, можно выезжать, как только твой друг прос…              Только сейчас Лю Цингэ понял, что всё это время Шэнь Цинцю говорил совсем тихим, размеренным тоном. Слишком громкого звука, словно ввинчивающегося в уши двумя кривыми гвоздями, оказалось достаточно, чтобы ци взвихрилась, застилая зрение, а в голове пронзительно зазвенело.              Лю Цингэ дёрнулся, неловко взмахнув рукой, путаясь в покрывале, и…              Смачно приложился лбом то ли о стенку зеркала, то ли… о лоб также дёрнувшегося Шэнь Цинцю?              — Ты! — его прицельным пинком выпихнули из-под покрывала. — Дикарь с Байчжаня! Крокодилопоганки и те аккуратнее тебя!              — Ой! Я не хотела!.. — девушка у двери неловко переступила с ноги на ногу, закрывая лицо обеими руками. — Цзю-гэ, прости за беспокойство!!! — выпалила ещё более звонко и стрелой вылетела из комнаты, напоследок хлопнув дверью.              Какая несдержанность!              Лю Цингэ с шипением зажал уши ладонями. Сверхчувствительность была не то чтобы редким явлением для совершенствующихся, особенно в период формирования золотого ядра или духовных каналов — из-за резкого прироста силы. Но… не после обычного спарринга же. Что это? Последствия влияния зеркала? Выжившие о таком не упоминали, но они и не были заклинателями…              — Шэнь Цинцю? — осторожно окликнул Лю Цингэ напарника. — Ты в порядке?              Главный ученик Цинцзина тоже вынырнул из-под покрывала, мрачно зыркнул из-под прижатой ко лбу руки. Видимо, для него внезапное столкновение оказалось более болезненным — настолько, что аж слёзы выступили.              — Несмотря на твои старания, шиди, — процедил он.              Раньше Лю Цингэ бы принял его раздраженное бурчание на свой счёт и обиделся. Но теперь в Шэнь Цинцю он видел скорее дикого ощерившегося кота, которого дёрнули за хвост. Хотелось погладить его и успокоить, невзирая на то, что на коже потом останутся царапины или следы от зубов. Только Шэнь Цинцю ясно дал понять, где находятся его границы, и как бы ни хотелось Лю Цингэ протянуть руку, он лишь приподнял бровь и изогнул уголок губ.              — Этот недостойный шиди просит прощения Шэнь-шисюна, — ответил ровным тоном, словно речь шла о чём-то обыденном, вроде тренировок. — Он осознаёт свои недостатки и приложит все усилия, чтобы исправить их.              Наверно, это был первый раз, когда он называл Шэнь Цинцю так. И, кажется, для того это было отчего-то важно. Иначе почему бы после этих слов лицо Шэнь Цинцю дрогнуло и стало совершенно беззащитным? Всего на миг, но Лю Цингэ успел заметить.              Успел — и собирался запомнить.              Как и впихнутую ему пилюлю, с очень характерным и узнаваемым запахом. «Глушилка», вещица специфичная и имеющая не так много применений. Сам Лю Цингэ с ней познакомился как раз в период формирования золотого ядра: тогда у него почему-то усилилось именно обоняние, так что запах пилюли, притупляющей ощущения, он запомнил намертво. И этой пилюле просто неоткуда было взяться не то, что в городе — даже в их укладке лекарств для миссии. Они ведь охотиться на тварь собирались, а не заниматься совершенствованием. А Шэнь Цинцю откуда-то знал про обострение восприятия — говорил тихо, готовил лекарство… Выходит, его накрыло тем же эффектом? И ведь нужно было ещё ингредиенты найти и правильно смешать…              Спросить Лю Цингэ не успел: словно смутившись чего-то, Шэнь Цинцю почти сбежал проверять лошадей. Только и буркнул, что зеркало шиди Лю сам как-нибудь дотащит.              Дотащит, как же иначе? Только сначала выпьет так любезно предложенную пилюлю, чтобы не свалиться от оглушающей какофонии уличных звуков — и замотает зеркало, связав кисти покрывала между собой, чтобы оно с этой хищной скотины не съезжало.              Пилюля подействовала быстро, будто укрыв болезненно обострённые чувства толстым мягким одеялом. Стоило угаснуть внешним раздражителям, как течение ци по меридианам стало ещё более ощутимым. Энергия восстанавливалась быстро, быстрее даже, чем обычно, бодря мышцы и возвращая движениям привычную точность. Последние узлы Лю Цингэ довязывал, уже практически танцуя пальцами в воздухе.              И… пожалуй, ещё на несколько минут он может задержаться. Лучше уж убедиться, что всё в порядке, сейчас, чем отхватить проблемы с ци на полпути к Цанцюн. С этой мыслью Лю Цингэ откинул полы своего одеяния и опустился прямо на пол в позу медитации.              Ци струилась по духовным каналам ровно и мощно, окутывая тело то приятным жаром, то не менее приятной прохладой. Казалось, она циркулирует даже быстрее обычного — что не было бы поводом для удивления, находись Лю Цингэ посреди боя или напряжённой тренировки. Но он медитировал — а ускоренный ток ци не вызывал ни малейшего дискомфорта. Как будто его меридианы всего за одну ночь стали крепче и устойчивее, легко выдерживая то, что раньше принесло бы лишь заметное напряжение.              Это из-за того, что Шэнь Цинцю накалил его своей ци? Или же повлияло то, насколько он выложился, буквально отрубившись от истощения после схватки на пределе возможностей? И даже немного за пределами: в конце Лю Цингэ сражался, уже чуть ли не втягивая ци из окружающего пространства. И была ли то только ци Шэнь Цинцю, или зеркало тоже как-то влияло? Что оно на самом деле должно делать и как это «что-то» вписалось в их спарринг?              Лю Цингэ мотнул головой, временно отбрасывая роящиеся на уме вопросы. Сейчас он в порядке, по возвращении на Цанцюн посетит Цяньцао, чтобы быть уверенным в отсутствии отложенных побочных эффектов. Для всего остального — не время.              Когда он спустился, у конюшен царило необычное оживление. И что удивительно, не из-за злящегося на его опоздание Шэнь Цинцю — тот как раз молча проверял упряжь. Но поблизости крутилось столько девиц, что Лю Цингэ на миг показалось, будто там собрались все работницы Тёплого Красного павильона.              Или все девушки, лично знакомые с Шэнь Цинцю?              Пёстрая девичья стайка перешёптывалась, шуршала, волновалась и позвякивала украшениями. Тут и там слышались тихие смешки, кто-то перебегал с места на место, то и дело наклоняясь к уху подруги, чтобы поделиться какими-то секретами.              При его появлении девушки стихли на несколько секунд — а потом зашептались вдвое активнее. Лю Цингэ мысленно благословил предусмотрительность напарника — по обострённым чувствам этот шум ударил бы тараном. А так даже получалось не прислушиваться, воспринимая это как фоновое гудение, несмотря на то, что слух выхватывал отдельные слова.              — А я вам говорила, говорила!              — Ну, мало ли что ты говорила, Цзю-гэ же никогда…              — Так они правда… прямо под этим покрывалом?..              Рассыпались приглушённые смешки. Плечи Шэнь Цинцю заметно напряглись — то ли он болезненно воспринимал напоминание о столкновении лбами, то ли просто слишком долго стоял в центре этих перешёптываний. Лю Цингэ поспешил шагнуть ближе, перехватывая зеркало поудобнее. Чем быстрее они его погрузят, тем быстрее он сможет выкинуть из головы хихикающую девичью стайку…              Между тем оказалось, что зеркало не просто было коварным скрытым артефактом, но ещё и ужасно неудобной в перевозке штукой! Не слишком тяжёлое, но большое и нелепое, без ручек или выступов, за которые можно было бы зацепить веревки. Слишком большое, чтобы подвешивать его к седлу. Слишком плоское, чтобы класть поперёк седла. А если держать его в руках, то гуева железяка просто перекроет весь обзор…              — Попробуем закрепить его между сёдлами? — предложил Шэнь Цинцю.              — В узких местах не протиснемся, — качнул головой Лю Цингэ. — Мы и без зеркала там едва разъезжались. Лучше на спине закрепить, так хотя бы не будет загораживать обзор.              — С ума сошёл? Ты ещё талисман-мишень себе на затылок прилепи!              — Видишь, Шэнь-гэ за него правда беспокоится! — гуев усиленный слух снова выхватил девичьи шёпотки. Лю Цингэ, решив проигнорировать этот комментарий, снова обратился к напарнику:              — Лучше уж за спиной, чем обниматься с этой штукой всю дорогу. Ты говорил, оно с обратной стороны не срабатывает.              Шэнь Цинцю насупился. Оспорить свои же слова он не мог, но идея привязывать артефакт буквально к себе — ну или к Лю Цингэ — ему явно не нравилась.              — Если хорошо закрепить, можем просто встать на мечи и добраться быстрее, — предложил ученик пика Байчжань. — За лошадьми потом кого-нибудь отправим.              — То есть обниматься с опасным артефактом на лошади для шиди недостаточно рискованно, — закатил глаза Шэнь Цинцю.              — Шисюн может предложить другие варианты? — вскинул бровь воин.              Кто-то из девушек тихонько откашлялся.              — Шэнь-гэ…              — Что? — тот явно усилием воли сдержался, чтобы не рыкнуть.              — Дальше по улице можно арендовать повозку…              Несколько секунд они с Шэнь Цинцю молча таращились друг на друга, осознавая, что не подумали про самый простой вариант. Потом так же синхронно вздохнули и пошли договариваться о повозке. Точнее, договаривался Шэнь Цинцю, а Лю Цингэ честно нёс зеркало.              Потому что и дальше слушать щебетание девушек — о чьей-то ревности, каких-то тайных вроде бы поцелуях и «так страстно ругаться можно только с тем, к кому неравнодушен» — было невыносимо. Лучше уж он немного поизображает из себя вьючного мула, чем будет пытаться увязать чей-то поиск лекарств с исчезнувшими хлопковыми простынями.              Вопрос с повозкой уладили быстро. Удалось не только арендовать небольшой закрытый экипаж, но и нанять крепкого возницу, так что садиться за поводья никому из них не пришлось. Зеркало благополучно помещалось между мягких сидений, извозчик достаточно часто имел дело с заклинателями, чтобы не задавать дурацких вопросов…              Лю Цингэ помог запрячь арендованного коня в повозку и закинул туда зеркало — можно было отправляться. Только вот на обратном пути девушки облепили специально завернувшего попрощаться с ними Шэнь Цинцю, как драгоценного старшего брата, отправляющегося на государственные экзамены. Серьёзно, они ему даже напутствия выдавали! Лю Цингэ готов был поклясться, что слышал что-то вроде «давно пора было» и «мы так рады за Цзю-гэ!» Не то чтобы он собирался подслушивать — но уж больно забавное у Шэнь Цинцю было выражение лица. Пришлось даже отвернуться, чтобы обидчивый сверх меры ученик пика Цинцзин не решил, будто Лю Цингэ потешается над ним.              Веселье пришлось сдерживать чуть ли не до самого выезда из города. Как странно было вспоминать, что ещё какой-то день назад они приехали сюда чуть ли не порознь. И Шэнь Цинцю остался всё тем же горделивым засранцем со вздёрнутым подбородком и подчёркнуто холодным блеском в глазах в сторону Лю Цингэ, но волей судьбы они стали ближе друг к другу, чем когда бы то ни было. Ближе, чем многие.              И хотя с губ Лю Цингэ так и рвался неосторожный вопрос: «А всё-таки, почему? Если ты в самом деле не желал мне зла, что произошло тогда, на миссии с призраками несколько лет назад?»              Или: «Почему тебя так влечёт именно в бордели? Неужели нельзя дружить с шимей и шицзе?»              «Кто тебя так обидел, что во всех моих действиях ты видел одну лишь угрозу?.. Ты поэтому поначалу отверг баоцзы?»              Но, казалось, если хоть один из них прозвучит, это обернётся слишком тягостным грузом на душе для них обоих. А Лю Цингэ не хотел разрушать то хрупкое, ценное доверие, с которым Шэнь Цинцю подзывал его посмотреть на иероглифы под покрывало. С которым поддерживал, помогая добраться до кровати, с которым без оглядки бросился в спарринг со снопом танцующих искр.              Вместо этого Лю Цингэ сказал:              — Спасибо.              — За что? — с удивлением обернулся Шэнь Цинцю.              — Та пилюля была как нельзя кстати.              Ученик Цинцзина дёрнул плечом, усмехнулся уголком рта:              — Некоторых из нас жизнь учит быть предусмотрительными, шиди.              Что-то странное было в этих словах. Словно замалчивалось больше, чем могло показаться на первый взгляд.              — И часто у тебя… обостряется восприятие? — нахмурился Лю Цингэ.              Шэнь Цинцю бросил на него короткий взгляд через плечо.              — Достаточно. Это распространённый симптом искажения ци.              Воин с Байчжаня нахмурился сильнее. Он краем уха слышал о проблемах в совершенствовании главного ученика пика Цинцзин, что-то то ли о нестабильной основе, то ли неудачно проложенных меридианах. В своё время он пришёл к выводу, что Шэнь Цинцю попустительствует, наплевав на свои проблемы и шатаясь по борделям вместо тренировок, но…              Дело явно было не в этом.              Если Шэнь Цинцю таскает приглушающие чувства пилюли в стандартной укладке лекарств, значит, ему было не всё равно. Значит, искажение ци для него на самом деле нередкое явление. И это-то пугало. Даже от чересчур напряжённых тренировок такое случалось нечасто — в отличие от побочек после каких-то сомнительных эликсиров, которые иногда используют глупые ученики, чтобы быстрее нарастить силу, но только подрывают основу своего совершенствования, подсаживаясь на допинги.              Неужели?..              Шэнь Цинцю же не мог быть одним из таких учеников? Тем, кто в погоне за скоростью теряет контроль над собственной ци? Хотя это бы объясняло, почему он так редко и неохотно выкладывается в полную силу, почему развивал не свой пылающий огонь, а инь-компоненту, к которой он совершенно не предрасположен.              И всё же Лю Цингэ не хотел снова ошибаться. Слишком часто он раньше заблуждался насчёт Шэнь Цинцю и, наверно, причинял ему боль своими жестокими суждениями. Репутация развратника и любителя борделей. Постоянные ссоры. Обвинение в попытке убийства. И сколько ещё ошибок, о которых Лю Цингэ мог даже не знать?              Он больше не хотел быть несправедливым в отношении своего напарника.              Нужно хоть один раз выразить ему прямо свои чувства и желания.              Резко выдохнув, Лю Цингэ взглянул на Шэнь Цинцю, ощущая сковавшее его сердце напряжение:              — Если у тебя есть какие-то проблемы с совершенствованием… Мы могли бы поработать над этим. Вместе.              Шэнь Цинцю задумчиво хмыкнул, протянув:              — В зеркале у нас и впрямь неплохо получилось. Признаться, я удивлён, что после использования элемента огня меня не шибануло искажением.              — Из-за иллюзорной природы зеркала?..              — Вряд ли, — мотнул тот головой. Затем, при ещё одном взгляде на Лю Цингэ, его лицо уже полностью разгладилось: — Но моя инь-компонента могла стабилизироваться благодаря твоей ци. Так что…              Он смущённо потупился, отвернувшись. В воздухе повисло так и не произнесённое: «Спасибо».              Но Лю Цингэ прекрасно почувствовал это. Почувствовал вместе с нахлынувшим на него облегчением, смывшим и тревогу, и промелькнувшую вспышку вины.              — …Так что в следующий раз я снова за тобой присмотрю, — со строгим выражением он сложил руки на груди и, без проблем управляя конём одними ногами, хмыкнул: — Ты же не думал, что так просто отделаешься от следующего спарринга?              Шэнь Цинцю моргнул, посмотрел на него пристально и, фыркнув, молча пришпорил свою лошадь.              Они ехали вперёд, широкая дорога петляла, уводя их всё дальше, через лес, прямо к спрятанному в облаках хребту Цанцюн. И молчание между ними не было напряжённым. Словно та открытость, та схватка в ворохе пляшущих искр и сплетающейся ци вычистила из их отношений все недоразумения и глупости, как огонь горна вычищает ненужные примеси из руды, закаляя будущий клинок.              Лю Цингэ знал за собой эту… особенность? способность? талант? Он чуял людей именно через бой. Не только людей, на самом деле, монстров тоже — потому и выходил победителем из схваток даже с незнакомыми тварями. Но именно с людьми этот талант проявлялся особенно ярко. Будь то противник или напарник, простой спарринг или бой насмерть — когда главный ученик Байчжаня искренне вкладывался в схватку, меч в его руках начинал петь.              И буквально, звуками рассекаемого воздуха и звоном металла. И пропускаемой через него ци.              И даже — чувствами противника.              Поэтому наставник и дал ему имя «Цингэ». Чистая песнь, яростная и неостановимая, как боевой стиль пика Байчжань. Способная подхватить, унести за собой, смыть всё лишнее и незначительное, оставив лишь вдохновение боя, доверие собственному телу и клинку, восторг преодоления пределов.              Но никто и никогда не сопротивлялся честному бою с ним так, как Шэнь Цинцю. Главный ученик Цинцзина даже не давал Чэнлуаню запеть, каждый раз как-то так всё передёргивая и выворачивая, что нормального боя не выходило. Что даже полыхающий от ярости Лю Цингэ не получал встречного отклика, будто по другую сторону клинка находился какой-то морок, а не живой человек.              Всё время — вплоть до вчерашнего дня. Когда так долго прятавший собственную огненную натуру Шэнь Цинцю наконец-то позволил себе гореть. Вплёлся в этот поединок, включился в него всем собой — плеща ци, разбрасываясь искрами, не скрывая эмоций. Как мог Лю Цингэ не ответить на это? Не принять всё предложенное и не выложиться полностью сам?              На пике Байчжань давно заметили, что после спарринга с Лю Цингэ в полную силу совершенствование идёт куда легче и быстрее. Учитель как-то сказал, что его меч поёт для всех, но не все смогут выдержать эту песню, и потому Лю Цингэ стоит помнить об осторожности.              Шэнь Цинцю раньше слушать отказывался.              Но буквально вчера он смело шагнул в неизвестное, окончательно преодолевая огромную пропасть разногласий. Кинулся в бой в облаке искр и непокорной огненной ци, которая вскоре перестала обжигать Лю Цингэ так мучительно. Выковывал в этом спарринге свои и чужие меридианы, как молот умелого кузнеца куёт неудержимый клинок, пусть они — поглощённые единым потоком эмоций-в-движении — того не сознавали.              Теперь Лю Цингэ хотел услышать, как в схватке с Шэнь Цинцю запоёт Чэнлуань, а не просто разгорячённая в жилах кровь. Хотел, чтобы Шэнь Цинцю тоже это услышал, не посчитав насмешкой над своей слабостью.              И хотя дальше перед ними открывалась дорога, полная неизвестности — только карп, плывущий вверх по водопаду, имеет шанс стать драконом. Только с достойным человеком можно сражаться бок о бок, взмывая по лестнице в Небеса.              Лю Цингэ с нетерпением ждал этого.