За гаражами

      Хорошо, что я теплую куртку одел. Или надел. Холодно на улице было — ужас! И темно. Но мне страшно не было. Ну, почти. Я знал, куда идти.       У нас, если не знаешь, как пройти, так ни за что не дойдешь — такой бардак кругом. Если вы первый раз в нашем городке, так я вам не завидую, если вы один. Заблудитесь точно. К пристани надо сперва по тротуару идти, но это одно название — тротуар, там и асфальта уже не осталось давно. Потом мимо гаражей, там такой типа лес. Потом по тропинке — там уже совсем темно. А потом немного по лесу. Ну, это не то, что прямо лес. Типа парк, что ли. Но это он когда-то был парк, а теперь лес. Я хоть и всё там знаю, а ночью тогда споткнулся пару раз. Один раз ничего, а второй раз упал и коленкой обо что-то ударился. Больно — ужас! Будто мало мне было мучений! И ладони в грязи измазал. Тут ещё и дождь пошел. Мне вообще-то всегда хотелось ночью погулять, но что-то тогда не понравилось.       В общем, до пристани я доковылял уже хромая и матерясь. Потом полез напрямик через кусты и на ветку брюхом напоролся. Тут уже мне себя жалко стало совсем, ну, я опять и разревелся. Мне бы потише себя вести, а я вою, как псина! А там, на пристани вечно кто-то пасется. То ли бомжи какие-то, ти ли ещё кто. В темноте-то нихрена не видно! Они как завозились! «Кто тут» — кричат. «Викторыч, это ты?». И матом. Ну, мне стало страшно, и я убежал.       Ну, и чего. Я думал на речном вокзале посидеть. Но это так — название одно «Вокзал», просто навес и касса. А теперь куда было идти. Я устал, мне есть хотелось и было больно. И зад болел, и коленка, и пузо ещё. Я пошел в гаражи.       Там, вообще-то, прикольно. Там днём народу полно, все делом заняты. Можно у дяди Пети в мастерской посидеть. Или к дяде Косте зайти. А ночью-то нет никого. Но хоть фонари горят, не страшно. Я знал, где мужики бочку жгут, под навесом, пошел туда. Там уже никого не было, но бочка ещё тлела и от нее шло тепло. Куртка у меня совсем промокла. Я погрелся немножко, у меня руки замёрзли. Пока до пристани бежал, спать не хотелось, а тут вдруг захотелось. На старых покрышках можно было посидеть, я присел, но было больно. Куртка была тяжёлая, как рюкзак, от неё было только холодней. Я снял её и положил на покрышки, а сам сел сверху. Прохладно было, конечно, но хоть сидеть можно.       Помню, я подумал, что план мой говно. На катер меня никто работать не возьмёт. Кому я там нужен! Хотя, если очень их попросить... Я ведь многое умею. Могу посуду мыть. Могу катер швартовать. Я научиться могу, чему угодно. Но это так всё. Чем больше я об этом думал, тем больше мне казалось, что ничего у меня не получится.       Бочка внизу прогорела, и сквозь дырки было видно, как тлеют угли. Дождь по бочке попадал, и там шипело. Тепла уже было мало. Я поежился.       Мне стало больно в груди. Очень горько. Хотелось домой. Надо было всё-таки остаться до понедельника, продумать все по-лучше. И поужинать надо было. Или хотя бы с собой что-нибудь взять. Я решил, что я дурак.       Не знаю, сколько я так просидел. Холодно было, ужас. Я трясся, как заячий хвост. Никогда не думал, что так можно замёрзнуть, чтобы зубы стучали, а так и было. Коленка ныла. Задница болела, но если не ерзать, так вроде и ничего. Есть хотелось. Я устал. Я прикинул, что если подкатить ещё покрышек и разложить на них куртку, то можно лечь и даже накрыться. Только куртка была мокрая. Но я всё-таки встал и пошел за покрышками. Они тяжёлые — ужас. Но я справился. В бочке уже всё погасло. Дождь стучал по навесу, как в барабан. Помню, я ещё сомневался, надо ли снимать ботинки, спать в обуви мне казалось как-то неправильно, даже на покрышках. Но я не снял, а то и ноги замёрзли бы.       Ну, я лег, накрылся сверху рукавом. И тут меня как будто прорвало. Я даже подвывал. Как пёс на луну. Колотило меня. Так мне стало обидно, что я здесь валяюсь под дождем ночью, а отец там спит дома, в тепле. И хоть бы что ему. Нифига ему меня не жалко, и не будет он к пристани ходить, на меня смотреть, и уговаривать меня вернуться! Мамы нет, мышонок ещё маленькая, а отцу на меня наплевать. Никого у меня нет. Ревел я белугой. Не знаю, что за белуга такая, но так говорят. Ещё чуть-чуть и я бы простыл совсем. Тут меня отец и нашёл.       У него куртка кожаная старая, потёртая вся. Она когда-то коричневая была, потом стала серая, а потом он её покрасил в черный, но краска слезла, и куртка стала совсем непонятная. Но теплая. Он как меня нашел, фонариком посветил мне в лицо и тут же накинул мне на плечи свою куртку. Только сказал: «Твою мать». Хотя он вообще-то не матерился никогда. Я хотел было её скинуть и вообще — убежать, но холодно было, жуть. Я сел и в куртку закутался.       На отца я старался не смотреть. Он стоял, руки в карманы штанов засунул. Ремень на нем был тот самый. Он увидел, что я на ремень взглянул и покашлял.       — Тёма, — говорит, — пошли домой.       Я сижу, носом шмыгаю. Он говорит:       — Можно я рядом присяду?       А что я его прогоню, что ли. Он сел. Хотел меня по голове погладить, но я дернулся, что я — кошка, меня гладить. Ну, сидим. Я стал согреваться. Он говорит: «Тёма, я был неправ. Прости меня, пожалуйста». Меня прямо как током ударило, и внутри всё перекрутилось, как когда белье выжимают. Не знаю, почему. Вроде, он ничего такого и не сказал.       Дальше сидим. Отец опять покашлял:       — А Петька пятипалый работает ещё? — и головой кивает на дяди Петину мастерскую.       — Почему пятипалый? — спрашиваю.       — Мы так звали. Хороший слесарь был.       — Он и сейчас хороший, — говорю, — только у него не пять пальцев, а четыре.       — Сглазили, значит. — Отец усмехнулся.       Я молчу.       — Тём, пойдем домой! — Говорит отец. — Уже поздно. Там мышонок одна. Мало ли, что. Я понимаю, что ты сердишься. Имеешь право. Ты и дома на меня сердиться можешь. Пошли!       Мне очень домой захотелось. Надоело на улице сидеть, ужас. Но не идти же вот так, как будто ничего не было! Я говорю: «Я не пойду». А он говорит: «Тогда я тебя понесу». Ну, я подальше отсел. Он вздохнул и говорит: «Я ведь всё равно тебя поймаю». А я усмехнулся, говорю: «Как же!».       Ну, дальше сидим. Отец говорит: «Хорошо здесь, романтика». Тут из-под двери в гараж дяди Коли косого выскакивает здоровенная крыса, как такса прямо, и бежит в шиномонтажку. Отец говорит: «Большая» и поближе ко мне придвигается. Потом говорит: «Смотри, ещё две!» и показывает куда-то за угол. Я встал, чтобы посмотреть, и тут он меня хватает. Я ору: «Пусти, гад, пусти». Я вообще-то на отца не ругался никогда. Он нам не позволял. А тут кричу: «Пусти, сволочь!» и плачу. Он говорит: «Ну, приехали» и держит. Я толкаюсь и нос вытираю. Он говорит: «Что с коленом?», а я рычу: «Ничего!». А он меня держит и говорит: «Ты сам пойдешь? Или я тебя понесу? Я ведь понесу!» и прижимает к себе. Я подумал и говорю: «Сам пойду, пусти». Ну, мы пошли.       Как стали на пустырь выходить, отец говорит: «Подожди. Не убежишь?». Я головой помотал. Он поспешил обратно, а вернулся с моей мокрой курткой, я же про неё забыл совсем. Так до дома и дошли: я в его куртке, а он с моей подмышкой.       Как хорошо всё-таки было вернуться домой! Замёрз я тогда и устал как собака. Я пошел в ванную умыться. Разделся. Коленка была до крови содрана. Ну и черт с ней. Посмотрел в зеркало на свои раны: задница была вся в розовых полосах. Я потрогал осторожно — болело терпимо. На рёбрах от ветки осталось только маленькое круглое пятнышко. Я уже хотел пойти спать, как вошёл отец.       Он на коленку мою смотрит и говорит:       — Кушать будешь? Я разогрею.       Я головой замотал, хотя мне есть очень хотелось, даже в животе урчало. Почему я отказался, не знаю. Я хотел уже спать пойти, а отец говорит: «Погоди». Он достал из шкафчика йод, и я подумал, ну за что мне все это? Мало мне, что ли?       Я сел поглубже на край ванны, чтобы задницей не касаться. Реветь не стал, конечно, но, видно, такое было у меня лицо, что отец сам стал уговаривать. «Потерпи», типа, и всякое такое, «сынком» даже назвал. Только он закончил мою коленку мазать, я тут же вскочил. Сил у меня уже не было ни на что. Ни говорить ни о чем не хотелось, ни терпеть ещё что-нибудь. Он меня за плечо взял и говорит:       — Тёма, поговорим завтра, ладно?       — О чём? — говорю.       — Обо всём. Прости меня. — Говорит. — Очень больно?       И к себе меня прижимает. Но я его не обнимал. Ещё чего.       — Тяжёлый сегодня день, да? — говорит. И по голове меня гладит.       Ну, я опять заревел. Как тогда, за гаражами. Белугой. Десять лет так стояли, я всё слезы выплакал, даже икать стал. Я поклялся, что больше никогда плакать не буду. А он все вздыхал и по голове меня гладил.