Запретная любовь

Сандро закрылся в комнате и опустился на пол, опираясь спиной на стену. Он уже и сам не мог разобраться, что с ним происходит, после ночного признания, юноша старался добиться прежнего внимания от матери, но натыкался на стену и из-за этого начинал злиться и между ними происходило то, что всегда удавалось избегать: ссоры. Согнув колени, Сандро скрестил на них руки и уткнулся лбом в запястья. Я не мог разобраться в главном вопросе: чего же хочу уже на самом деле? Достаточно было лишь представить Тамару и моё воображение невозможно уже остановить, особенно сложно теперь было находится рядом. Мой рост позволял смотреть на неё сверху вниз, и в это мгновение я чувствовал в себе гены отца и его грузинское воспитание. Но с другой стороны… видеть объект своего обожания так близко, эта миссия уже становилась для меня невыносимо сложной и практически невыполнимой… её губы, мягкие, пухлые, они сводят с ума, а сейчас я и вовсе потерял голову, вкусив их как дорогое вино, превратившееся моих венах в ядовитый наркотик. Теперь для меня стало наваждением снова попробовать их, распробовать вкус, ощутить его на своих губах, пробиться сквозь преграду зубов и почувствовать «бабочки» в животе, но что ещё более важно и желанно: я хотел быть уверенным, что и она почувствует это. Отчаяние снова навалилось на меня, вынудив до крови закусить губу. Мои мечты так и останутся грезами, а ломка будет лишь нарастать. Раньше эти чувства были лишь моей трагедией и моим демоном, но сейчас… после ночного визита к Тамаре и откровений с ней, та близость и родство душ, которые раньше всегда нас связывали крепче любых привязанностей даже по крови, сейчас развеялись словно песок сквозь пальцы. Она покидала меня… и одна лишь эта мысль приводила в бешенство… заставляя всё нутро противостоять этому и заставить Тамуню снова быть рядом со мной. Только теперь, осознав в полной мере, что такое быть отстранённым от её эмоций, её волнений, всех многочисленных аспектов, из которых состоит вся творческая и домашняя жизнь моей любимой ТГ, я ощутил себя практически сиротой. Сейчас во мне боролось слишком много желаний, причём абсолютно противоположных и единовременных: любовь к ней как к женщине и неистовое, практически кровная жажда быть всё также обласканным и любимым ею сыном. Мозг уже начал воспаляться и гудеть от мыслей, я чувствовал себя загнанной лошадью, пришпоренной неумелым наездником, не имея возможности остановиться, мчался вперёд, разрушая и оставляя за спиной всё то, что делало меня счастливым. От досады на самого себя поднялся на ноги, но достав спортивную сумку, чтобы собрать вещи, от злости пнул её ногой, из небольшого наружного кармана раздался звон. В памяти будто что-то щёлкнуло, я тут же достал оттуда забытый по приезду медальон. Его подарила мне Тамуня, когда у неё в Германии был концерт, и нам удалось встретиться и побыть вместе на несколько дней… Я закрыл глаза вспоминая эти удивительно тёплые и сладкие мгновения: поход в кино, попкорн, который Тамара отказалась есть, беспокоясь о фигуре, которую, к слову, я считал идеальной, но никогда не посмел бы сказать об этом ей прямо. Поэтому мой хитрый мозг решил соблазнить Тамуню: я специально купил сладкий попкорн и первые десять минут фильма не отрывал взгляд от большого ведра, игнорируя всё происходящее на экране, старательно жуя хрустящую кукурузу, и желанный эффект был достигнут, знакомые музыкальные пальчики скользнули в ведро и взяли несколько штук, я расплылся в широкой улыбке, радуясь, что в темноте кинозала рядом сидящая женщина не могла этого увидеть. Весь сеанс мы ели попкорн вместе, и уже к титрам Тамара вдруг рассмеялась, замечая в огромном ведре пустое дно. — Придётся худеть! — хохоча заметила моя Мама. — Я могу устроить тебе фитнес, — подмигнув, предложил я. Но Тамуня только хохотала, не воспринимая мои слова всерьёз и обняв за плечи, я уткнулся в её шею носом и втянул воздух, чувствуя, как всё тело заполняет аромат духов женщины. Какими она пользуется мне никогда не удавалось узнать, Тамара всегда тактично уходила от темы, намекая, что духи — вещь для дамы интимная, и она должна выбирать их сама не раскрывая никому этот секрет, потому что именно шлейф аромата оставляет воспоминания о присутствии женщины в помещении. Опустив глаза на медальон, я осторожно погладил холодный металл, проводив Тамуню в аэропорту я отнёс его ювелиру и тот сделал на внутренней крышке гравировку «ТГ», а в сам медальон вставил её фотографию, сделанную на одной из фотосессий, на ней Тамара предстала в белой, практически не застегнутой рубашке, открывавшей плечи женщины, в то время как сама она выглядела одновременно кокетливой и очаровательной. Мне стало так горько, что противный ком в горле не позволял вдохнуть полной грудью. Тоска и отчаяние, уже прочно ставшие моими соратниками по жизни, услужливо снова появились рядом, погладив фотографию Тамары, я вымученно улыбнулся, закрывая медальон и надевая его на шею. Стало немного теплее и светлее на душе, и я понял, что должен извиниться и поговорить с Тамуней, объясниться. Её молчания и отстранённости я боюсь больше всего на свете. Скрывшись в своей комнате, Тамара собирала вещи в чемодан, руки немного подрагивали, она нервничала, чувствуя как между ней и сыном вырастает настоящая пропасть. И как преодолеть её певица даже не представляла, поездка в Тбилиси, которая ещё утром казалась ей спасительной, сейчас представлялась настоящей катастрофой, предвидя возможную реакцию Георгия, у Тамары по спине пробегал неприятный холодок. Тишину в комнате нарушил осторожный стук и в следующую секунду раздался звук шагов, даже спиной Гвердцители почувствовала присутствие сына, он также тихо закрыл за собой дверь. — Прости меня за эту стычку… я не должен был так себя везти. Тамара выдохнула и медленно повернулась к единственному наследнику, стараясь взять себя в руки. — Прости, — уже глядя женщине в глаза, повторил юноша, приближаясь к ней, но останавливаясь в метре от неё, потому что опасался, что близкое расстояние напрягает её. — Сандро… — у Тамары дрогнул голос, но она подошла к нему ближе и едва прикоснулась ладонью к плечу сына. — Не отстраняйся от меня! — взмолился юноша и поспешил объясниться, чувствуя как связь с матерью рвётся как призрачная нить. — Ты нужна мне! Ты — всё, что у меня есть! Мы были с тобой близки с самого детства… всегда вместе… я хочу быть рядом с тобой… я вижу твою отстранённость! Она невыносима для меня! Последние слова юноша воскликнул, надеясь достучаться до музыкального сердца матери и сыграть на его струнах. — Сандро… умоляю тебя… посмотри вокруг… так много порядочных, воспитанных, интеллигентных девушек… ты полюбишь одну из них, женишься, у тебя будут дети… — Тамара! — перебил её Сандро, у которого даже дыхание на миг остановилось от подобной перспективы, которую он воспринимал как предательство своих чувств к стоящей напротив женщине. Гвердцители шагнула к сыну практически вплотную, закрывая ладонью его губы, призывая к молчанию. — Ты разбиваешь мне сердце… — используя последний оставшийся у неё аргумент, прошептала Тамара. — Я не могу видеть тебя… в таком убитом состоянии… но твои эмоции… чувства… это неправильно… так нельзя… молю тебя… услышь меня… Сандро! — Тамуня… — прошептал юноша, чувствуя ни с чем не сравнимую по тяжести и отчаянию боль в груди, будто его сердце какой-то жестокий изверг вырывал острыми когтями наружу, обдирая его стенки о рёбра, желая видеть воочию стук и сокращения главного органа любви в теле человека. — Я люблю… тебя… Он так и не решился уточнять, прекрасно понимая, что эти три роковых слова буквально рушат их жизни, которые казались такими правильными и нежными больше двух десятков лет, а сейчас, весь уклад их сложной грузинско-еврейской семьи рассыпался на глазах. — Сандро… ты мой сын… мой единственный ребёнок… я сделаю всё… всё, чтобы ты был счастлив… но прошу тебя, молю, услышь меня… — Тамуня приблизилась к Сандро почти вплотную и заглянула ему в глаза, немного запрокинув голову. И это подействовало на него обезоруживающе, Гвердцители дала сыну возможность снова почувствовать ту огромную значимость, которую он занимает в её жизни, но в тоже время, юноша понимал, что его чувства ранят певицу. И осознание этого разрывало ему сердце. Неужели он не заслуживает счастья? Почему он не может быть любимым и любить ту женщину, к которой тянется его сердце? Вот она… так близко… непозволительно близко для поцелуя, который безумно захотелось вновь сорвать с её губ. Увидев в глазах Сандро неуемное вожделение, Тамара прикоснулась ладонью к груди Сандро, чувствуя под пальцами бешено участившийся ритм юношеского сердца, краска коснулась её щёчек, когда она увидела в вороте расстёгнутой рубашки подаренный сыну медальон. Его в миг похолодевшие пальцы накрыли музыкальные руки, а правая рука легла на её лопатки, немного притягивая к себе. Увидев испуганные зелёные глаза, шепотом произнёс первое, что пришло на ум: — Потанцуй… со мной… Не в силах произнести ни слова, Гвердцители лишь смиренно опустила веки, взмахнув чёрными длинными ресницами, перемещая дрожащую руку на плечо сына, задевая золотой медальон, который тут же расстегнулся и открылся. Певица увидела фотографию… гравировку из своих инициалов… и собственное сердце стало биться в бешеном ритме. Она неуверенно подняла глаза на сына. — Ты — всё… весь мой мир… — прошептал Сандро. Юноша сделал неуверенный шаг вперёд, сокращая между ними расстояние, чтобы теперь даже их дыхание слилось в унисон, опаляя их губы друг друга трясти дыханием, пока карие глаза старались утонуть в изумрудных омутах.