Запретная любовь

Георгий всегда отличался чутким сном, в отличие от бывшей супруги, любившей поспать подольше, особенно после утомительных репетиций или концертов. Мужчина притворился спящим, но краем глаза, сквозь разбросанные на подушке волосы Тамары, заметил присутствие сына, немного подавшись вперёд, он сильнее пододвинул к себе певицу, стиснув ладонью её талию. Гвердцители сквозь сон почувствовала дискомфорт и пошевелилась, стараясь перевернуться. Боясь разбудить женщину, Георгий ослабил хватку, Тамара нащупала его кисть — причину дискомфорта, и накрыв её своими музыкальными пальцами, перевернулась на спину. Простынь сползла и немного приоткрыла колено и бедро женщины. Сандро почувствовал как кровь закипает в жилах вместе с гневом, он прилетел в Тбилиси, надеясь посоветоваться с папой, но он даже предположить не мог, что Тамара сблизится с его отцом. Закрыв дверь, юноша сделал несколько шагов, а потом ударил от злости в стену. Георгий услышал это, на душе стало мерзко: он любил бывшую жену, любил и единственного сына, долгожданного первенца. Но сейчас между ними возникла пропасть, и имя этой зияющей бездне — Тамара. Гвердцители немного затихла, её дыхание выровнялось, и она снова погрузилась в сон, который продлился всего несколько часов. Умиротворенное дыхание женщины усыпило и Георгия и он провалился в царство Морфея. Разбудил их осторожный стук в дверь: — Тамуня, соня… уже все проснулись, по… — открывая дверь в комнату, обратилась к дочери женщина, однако замолчала на полуслове, увидев бывших супругов в одной постели и разбросанные на полу вещи. Увидев устремлённые на неё глаза зятя, Кофман поспешила закрыть дверь. Певица сразу пошевелилась, услышав родной голос, норовя даже во сне отстраниться от мужского тела, однако Георгий не позволил ей отодвинуться, покрепче обнимая и целуя в шею. Но, как ни странно, именно эти действия имели не успокаивающий эффект, а совсем наоборот, пробуждающий: медленно дрогнули чёрные ресницы, и веки не спеша поднялись, несколько секунд глаза словно привыкали к окружающей обстановке. Тяжесть чей-то ладони на животе вынудила певицу повернуть голову, когда память уже услужливо напоминала, с кем она провела эту ночь, и всё внутри предательски похолодело, руки непроизвольно ухватились за край простыни, натягивая её повыше, норовя спрятаться от пристального внимания бывшего мужа, прежде чем она столкнулась с ним взглядом. Георгий видел реакцию Гвердцители на их совместное пробуждение и сразу понял, что оттягивать разговор сейчас недопустимо, иначе после этого утра он потеряет женщину навсегда. — Тамара… — но мысли как назло покинули голову, ведь он помнил, чьё имя этой ночью шептала женщина. Певица опустила глаза вниз, стараясь смотреть куда угодно, только не на бывшего мужа, ей было неловко и как-то уж слишком пусто на душе, будто цветущий лес чувств за ночь выгорел, оставляя после себя пустыню. Георгий медленно прикоснулся к щеке женщины ладонью, стараясь поднять её голову, но певица перехватила руку Кахабришвили и отстранила. — Не нужно… ничего не говори… я сама… сама виновата… — и закутавшись в простынь, певица перевернулась и села на кровати, спиной к бывшему мужу, придерживая простынь на груди. Кахабришвили поднялся на ноги, повязав на бёдрах вторую простынь и обошёл кровать, опускаясь напротив Тамары на одно колено. — Ты ни в чём не виновата! — жестко произнёс мужчина, едва держа себя в руках, чтобы не повышать на женщину голос, понимая, что для неё эта ночь явное свидетельство ошибки и влияния момента. Тамара закрыла лицо ладонями, из глаз потекли слёзы. — Прости! — Георгий коснулся её обнаженных плеч ладонями, стараясь успокоить. Это утро он себе представлял совершенно иначе, и главное, без слёз сожаления Тамары. — Я не должен был повышать голос, прости! — Выйди… — не убирая ладони от лица прошептала Гвердцители. — … прошу тебя… Кахабришвили чертыхнулся про себя, ударяя ладонью по колену, но быстро оделся, подбирая с пола одежду, и покинул комнату Тамары. Певица упала на кровать и дала волю слезам, она устала, ей слишком больно, неужели только такой ценой она сможет рассчитывать на помощь бывшего мужа, женщина снова предала свою любовь, хотя и клялась, что больше этого не произойдёт. Сандро стоял у стены недалеко от двери в комнату Тамары. Мужчины пересеклись взглядами и молча кивнули друг другу, направляясь на улицу, за ними безмолвно наблюдала Инна Владимировна. Однако проблемы Эдипова комплекса внука её уже не волновали, внучка одесского раввина даже не вспомнила сейчас о Сандро, она волновалась только за единственную любимую дочь. Дождавшись когда мужчины выйдут на улицу, Кофман без стука вошла в комнату дочери и увидела её на кровати, укутанную в простынь и тихо плачущую, уткнувшись лицом с подушку. — Тамунечка… — прошептала женщина, промелькнувшие мысли заставили по спине пробежаться чудовищному холодку. Гвердцители обернулась к Маме и вытерла слёзы, увидев в её глазах ужас, поспешила объясниться: — Нет… я сама… согласилась… он… Георгий не принуждал… — прошептала Тамара, приподнимаясь на кровати. — Что произошло вчера? — прикасаясь к плечам дочери, уточнила Кофман. — Где Сандро? — заволновалась певица, вспоминая вчерашнюю сцену. — Они вышли с Георгием на улицу, — отмахнулась еврейка и нервно всматривалась в заплаканные глаза дочери и приняла решение. — Мы уезжаем… немедленно! — А Сандро… Георгий обещал поговорить с ним… сейчас нельзя уехать… — шёпотом возразила Тамара, нервно прижимая простынь к груди. — Нет! Мы уезжаем! — женщина не повышала голоса, но тон был непреклонным. — Отправим Сандро обратно в Лондон, и вдали от тебя перегорит и переломит эти чувства. Если нет, то пришло время жесткого воспитания и парочки пощёчин. Подобное услышать от матери для Тамары было шоком, но она решила всё равно прислушаться к ней: — Как скажешь… — смиренно произнесла певица и обняла Маму и слёзно шепча ей в шею. — Мне очень плохо… — Прими душ и одевайся, — женщина подняла с пола тёплый халат и протянула дочери. — Сейчас все позавтракаем и купим билеты на ближайшую дату обратно в Москву. Кофман покинула спальню, она считала себя виноватой, что написала Георгию. Инна Владимировна хорошо помнила их с дочерью разговор той ночью, после официального развода Тамуни и Сергея. Тогда слова её маленькой девочки заставали женщину вздрогнуть, но Инна Владимировна стойко и молчаливо приняла решение дочери больше никогда не связывать свою жизнь с мужчиной. Хотя и боялась, что единственная дочь повторит её путь одиночества в личной жизни. Георгий и Сандро надев пальто вышли во двор, отойдя от крыльца, юноша обернулся к отцу, со злостью смотря на него: — Я не перестану любить её только из-за одной ночи, которую Вы провели вместе! — но голос дрожал, ему было невыносимо, но теперь Кахабришвили-младший видел принадлежность Тамары другому мужчине и тем более его отцу. — Врешь, — спокойно парировал Георгий. — Я могу только повторить тебе то, что сказал вчера. Она твоя мать, даже не смей больше оскорблять её подобной низостью. Тамара моя жена, и навсегда ею останется, потому что мы связаны с ней не только кольцами, но и общим ребёнком, тобой. — Я не могу! Она — моё наваждение, наркотик, — отчаяние накрывало юношу. — Называй как хочешь… — Задуши эти чувства в себе. Мы — твои родители. Ты спрашивал, почему я больше не женился, — постарался использовать новую тактику, начал мужчина. — Я считал, что ты очень цельный и потому не стал связывать свою жизнь с другой женщиной, — проанализировав все слова отца, именно такой вывод сделал юноша, но сейчас начинал в нём сомневаться. — Я любил Тамару… всю жизнь любил, и сейчас тоже, и от своих вчерашних слов не отказываюсь: только я виноват в нашем разрушенном браке. — наконец-то полностью признался во всём Кахабришвили-старший. Сандро шумно задышал и сжал ладони от злости. Теперь Тамуня была для него под запретом, слова отца подкреплялись фактом, который он увидел собственными глазами, его родители провели вместе ночь, разбросанные вещи явное тому доказательство, как и обнаженная женщина на белой простыне. Утренние воспоминания из комнаты Гвердцители снова возникли перед глазами, словно выжигая каленым железом его обожание и мечты однажды самому прикоснуться губами к шее Тамары. Но теперь на их месте остался лишь пепел надежд, потому что идеал теперь принадлежал другому мужчине, его отцу. Георгий сжал плечо Сандро: — Отпусти её, сын. Она — твоя Мама, и никто не будет любить тебя так, как она, но не делай ей больно. Тамаре очень плохо, я никогда её не видел в таком состоянии, в котором она появилась вчера в аэропорту… — постарался снова достучаться до совести сына, произнёс мужчина. — Что мне делать? — шёпотом спросил юноша, опускаясь на корточки, обхватывая голову ладонями. — Как?! Как мне забыть её?! Она ведь даже в моих снах… я люблю её… — Возвращайся в Лондон, в институт… побудь вдали от неё, — предложил Георгий, стараясь разъединить Тамару и сына как можно дальше друг от друга, рассчитывая, что вдали от певицы Сандро сможет перегореть эти чувства. — Я… всё сделаю… — после паузы произнёс юноша. Поднявшись на ноги, он запрокинув голову, натыкаясь на балкон, он был пустой, но время словно замерло и через несколько минут там появилась Тамара в длинной юбке и шерстяном свитере и платке на плечах. Их взгляды пересеклись, юноша почувствовал обжигающую слезу, скатившуюся по его щеке, но постарался улыбнуться, кивая матери в качестве утреннего приветствия. Понимая, что теперь она для него снова лишь ангел, принадлежащий другому, а ему опять досталась роль сына, которая благодаря решению Гвердцители, принадлежала только ему, единолично. И хотя бы так он мог рассчитывать получить её любовь. Пусть родительскую, но всё же любовь.