Siren's Calling

      Заснуть не удавалось до глубокой ночи — до тех пор, пока сама Луна не решилась заглянуть в чужие окна с тяжёлыми шторами, и лишь после она позволила себе ласковые убаюкивающие песни, и Кэйа провалился в сон — в один из самых крепких в своей жизни.       Его впервые не мучали кошмары — ему не виделись ужасы и обугленные лица; не виделись тянущиеся из земли руки, покрытые кровью — ему снилась пустота и сияния, так называемой, Завесы. Как и в жизни она отсвечивала тонкими, почти прозрачными пластами зелёных оттенков.       Альберих нехотя распахнул глаза, лишь когда заиграла тихая и надоедливая мелодия телефона — однозначно одна из встроенных в него ещё на производстве. Он наспех ткнул ладонью по небольшой тумбочке — практически пустой, ненароком задел наручные часы; и мелодия стихла следом. На улице лишь светало и первые лучи солнца лениво пробирались в комнату — будто украдкой подглядывали за человеком из-за штор, и затем несмело заходили в помещение — прятались в длинном ворсе ковра, тканях пастельного белья и тяжёлом одеяле. Любовь к тёплому одеялу появилась отнюдь не из-за страха — просто ребёнком он мёрз ночью непозволительно сильно.       Кэйа откинул одеяло в сторону и чуть приподнялся — сел на край кровати — босыми ногами ткнулся в ворс ковра, чуть ли не пропитанный теплом солнечных лучей.       Он чуть задержал дыхание, после шумно вдыхая запах лёгких ноток пыли и свежего воздуха, кажется, почти летнего, если не выглядывать в окно.       Но Кэйа выглянул — поднялся, слегка пошатнувшись ото сна, и сонными глазами обвёл картину за окном — на природе. Почти полностью лысые деревья лениво покачивались под тихую мелодию ветра, и, казалось, ничто не было способно растормошить их. Они медленно теряли последнюю листву со своих тел, и те, кружась, уносимые ветром, достигали даже высоты многоэтажных домов — листья кружили прямо перед окном.       Кэйа старательно протер сонные и чуть уставшие глаза, и наваждение спало — осыпалось вниз блеклыми всполохами, и больше листья вверх не взлетали — лишь мирно падали с веток на вялую траву и без того усеянную посеревшими листьями.       Альберих сморгнул.       Медленным шагом, словно ступая по чужому дому, он достиг кухни — чуть неуверенно нажал выключатель чайника и заместо завтрака, бездумно уставился в бурлящую воду, будто та была его спасением.       Он так и не сделал себе чая или кофе, так и не заглянул в холодильник, где наверняка, как говорят простые люди, «мышь повесилась»; и вместо этого, внезапно что-то осознал для самого себя — ему было легче. Ему было ощутимо легче: проще дышать и двигать руками, пробираться пальцами через саму темноту, через ее тонкие нити; и стоило вспомнить о ней, как та тотчас возникла перед ним — все такая же неузнаваемая и далекая от понимания. Она манила своим свечением, словно призывала мотыльков на ночной и блеклый свет, и одним из таких мотыльков и был Кэйа.       И он дотянулся до неё — задел кончиками пальцев натянутые струны, и те вздрогнули под ними — издали тихий мелодичный звук. — Вот как.. — прошептал Альберих, и Завеса, словно послушное животное, прильнуло к его ладони липким неосязаемым потоком.       Тихой трелью раздался звон, и Кэйа запоздало узнал в нем телефонный звонок; и Завеса дёрнулась в щекотливом движении; и спала вниз, растворяясь в пыль. Он бы выругался, но был слишком зачарован тайной, и несмело двинулся на звук.       Телефон обнаружимся все на той же прикроватной тумбочке — дрожащий и трепыхающийся подобно чужому вырванному сердцу. Кэйа даже не успел представить окровавленные руки — не важно чьи — и Завеса хихикнула тихим голосом у него в голове. Он нахмурился и, подхватив телефон, живо нажал на кнопку вызова. — Да? — спросил он, да сглотнул шумно — горло пересохло в край. — Звоню узнать, как твой сон, — раздалось на том конце провода, и Кэйа не сдержал улыбки. — Если скажу, что ты его прервал, поверишь?       Дилюк рассмеялся, и из телефона его смех показался чуть более хриплым чем в реальности. — Незачем лгать мне, ты ведь сам понимаешь. — Да, — неизвестно кому кивнул Кэйа, — Мне ближе тебя никого нет, — и Завеса тонкой нитью обвила его указательный палец. — Что ж, — раздался глубокий вдох, — Просыпайся, соня, — с улыбкой закончил Рагнвиндр, и из телефона раздались тихие гудки.       Тихие, потому что все внимание Кэйи было приковано к Завесе — этой маленькой тонкой ниточке, что то и дело соскальзывала с одного пальца на другой, и в конечном итоге, рассекающей воздух лентой, повисла на безымянном пальце.       Альберих не глядя нажал на раздражающую красную кнопку в телефоне — все рассматривал блестящую нить яркого зеленого оттенка — она чуть колыхалась будто от невидимого ветра. И что-то заставило его поднять голову, и взгляд сам собой зацепился за кофейню через дорогу.       Кэйа не испытывал кофейной зависимости, но именно сегодня что-то позволило ему пойти на поводу у простых человеческих желаний — ему казалось, он никогда в жизни так сильно не хотел выпить кофе, или же заесть его после сладкой сдобой. Сладкий и чуть горьковатый одновременно с этим привкус вовсю распространился во рту, и он жадно сглотнул вязкую слюну.       В неконтролируемой жажде он кинулся к раковине — будучи словно окутанным огнём, наспех ткнулся трясущимися пальцами в вентиль у крана, и прохладная вода хлынула вниз — Кэйа подставил ладони под освежающую струю воды; и стоило было той набраться до краев в ладонях, как он опрокинул ее себе на лицо — ледяные капли остудили его разум и теперь медленно стекали по лицу — совсем неторопливо и нехотя.       Кэйа отряхнул руки — мелкие капли хлынули на пол, и он наспех обтер ладони об и без того мокрую футболку.       Стоило привести себя в порядок. Он мотнул головой — и что-то со звоном разбилось в его сознании — будто кинутая ваза о стену. И Кэйа быстрым шагом направился в ванную. Перед глазами все плыло: бритва казалась старинным клинком; зубная щетка — орудием пыток со стальными зубчиками, и Кэйа, не взирая на это, лишь мотнул рукой перед зеркалом, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Дрожь вокруг вдруг прекратилась, и мутное зеркало просветлело. Он заметил, как блестит нить на его пальце — она все больше напоминала кольцо — совсем старинное и таинственное.       Зашуршала зубная щетка — чуть забавно, и Кэйа нехотя расхохотался, когда его глаза стали отсвечивать золотистым оттенком в зеркале. — Боже, — выдохнул Кэйа, и сплюнул зубную пасту в раковину.       На секунду ему показалось, что он лишился всех зубов, и будто те мирно позвякивали хрусталем да мрамором в раковине. Лишь на секунду.       В раковине не оказалось и капли крови, и он устало выдохнул — провёл мокрой ладонью по волосам, чуть зализав их назад, и со вздохом обратился к зеркалу, будто то и правда было его манящим не то наваждением, не то самим спасением. Завеса так и не ответила, да и зеркало не колыхнулось — это уже был добрый знак.       Альберих сорвал полотенце и щедро протер лицо: мокрый, со стекающими вниз каплями воды лоб, затем щеки и подбородок. Казалось, его взор чуть просветлел и освежился.       И Кэйа начал привычный отсчёт:

Один.

      Он направился в комнату уверенным шагом; следом пронырнул мимо кровати к шкафу — стоило открыть его, как за скрипучей дверью закопошились сотни окровавленных игл; и Кэйа равнодушно стянул с вешалок одежду, и первым делом принялся за многочисленные пуговицы на свободной рубашке.

Два.

      Ему мерещилась мелодия: лёгкая и тихая — будто ее нашептывали ангелы или пели тихие птицы в чарующем саду. Обезоруживающе. В саду полном цветов, растущих исключительно на чужой крови. Кэйа бы не посмел оспорить их выбор.

Три.

      Он подхватил ключи с широкой тумбы у самой входной двери — массивной и плотной. Сгорай он внутри собственной квартиры — с истошным криком скорой погибели не смог бы ее открыть голыми руками — не смог бы сломать.       Кэйа чуть задержался — остановился: обвёл взглядом квартиру, кишащую в свете солнца блеском металла — оружием — и кровавыми подтеками по стенам.       И впервые он не испугался — молча провернул ключи в замочной скважине.

Три.

      На улице свежо — пахнет сыростью и навевает холодом с севера, будто тотчас с неба обрушится копна снега — полотна рисунков алой краски. Признаться, он скучал по зиме: скучал по возможности забраться в тёплый кокон из нерушимых мыслей и отгородиться ото всех на время праздников. Он бы не отгораживался только от семьи: от разговоров с отцом возле камина, как в детстве; от звонков брата по несколько раз день.       Губы невольно расползлись в короткой улыбке — тонкой и спокойной. Дилюк и в детстве был очаровашкой для всех.

Два.

      Ему становилось все спокойнее с каждой минутой, секундой; и Завеса все так же крепко держала его за руку, словно помогала шагать в такт ударам сердца; словно была покровителем-ангелом, и учила делать первые шаги. Кэйа стоял на ногах слегка неуверенно — его колени чуть дрожали не то от прохлады, не то от волнения, и он облегченно выдохнул, когда поток воздуха невидимой рукой потрепал его волосы и подтолкнул вперёд.

Один.

      Завеса — хранитель. Кэйа был в этом убеждён: до самого конца мира, до последней клеточки-частичке своего тела.       И когда ветер резко сменил направление в противоположную сторону, он не сразу придал этому значения, не заметил — лишь остановился на тротуаре у светофора. Машины все так же мчали по дорогам, по сотням линий — переплетении судеб — на разной скорости, в разных направлениях — они связывали линии Завесы точно так же, как отпечатки сотен людей, чьими руками был выгравирован мемориал самой жизни. Они летели навстречу, как мотыльки на свет, как сияющие блики звёзд, точно так же, как летели навстречу днём ранее под тем самым мостом, где он впервые и узнал о ней, о Завесе.       И Кэйа не придал никакого значения, когда один из автомобилей потока свернул в сторону, колеблясь, пошатнулся и зарычал диким зверем; когда люди с испугом стали отпрыгивать по разные стороны; когда машина вылетела навстречу и вовсю неслась прямиком в лицо.       И он не придал значения моменту, когда был вжат спиной в серую плитку здания — его сердце трепыхалось угасающей птицей в чужих руках.       Раздался звук сильного удара и треск из смеси металла и бетона, и Альберих сглотнул — сконцентрировал взор на вздыбившейся вокруг пыли и на криках — о помощи, мольбах, и плаче. Автомобиль, ранее мчавшийся в невидимом потоке, ныне дымился в крепкой стене соседнего здания.       Кэйа вздрогнул — он запоздало был слишком ослеплён сиянием, исходящим от человека рядом. — Идиот, — холодно прошипело существо, державшее его за плечи.       Вчерашний незнакомец уже не казался столь далёким и отчуждённым от понятия реальной жизни — он выглядел как все остальные, и лишь его неестественные глаза выделялись на бледном фоне чужого лица. Теперь Кэйа видел его при свете дня — совсем простого и пропитанного древней силой одновременно. Он чуть отодвинулся и теперь казался чуть ниже, чем был. Должно быть, стоял до этого на носочках, чтобы дотянуться до чужих плеч. — Как, — прошептал Кэйа одними губами — совсем пересохшими, как и его горло от волнения и страха. — Тебя легко найти, — хмыкнул он, — Твоя аура, — напомнил человек. — Ты.. Ты сейчас спас мне жизнь? — Спасибо, что заметил. Смотри по сторонам чаще, — съязвило существо, и Кэйе на секунду показалось, как блеснул змеиный язык у чужого рта.       Альберих схватился за чужую ладонь, и человек бросил на него взгляд — столетнего холода и вьюги. — Не хочешь кофе? — сглотнул он, — В благодарность за спасение.       И обжигающий кожу холод чуть поутих. — Вижу, ты понравился ей, — кивнул сам себе человек, — Что такое кофе?       Кэйа шокировано уставился на него. — Ты.. ты не знаешь?       Существо чуть оскалилось секундой позже. — У меня не было времени на смертные дурости, — почти прорычало оно сквозь зубы. — Тише, — Кэйа примирительно улыбнулся, и нехотя обвёл пальцем чужую ладонь.       Человек вырвал руку из чужой хватки и скрестил руки на груди. — Что на счёт тыквенного латте? — должно быть, глупо улыбнулся Кэйа.       Существо смирило его долгим взглядом, и не сводя глаз, медленно кивнуло. — Хорошо.