Любовь моя

Чернота цепляется за него – постепенно поглощая мир вокруг, вязкой глиной липнет к коже, сковывая движения, пока у него не остаётся сил ей противиться. Она забирается внутрь через нос, уши, комом встаёт в горле, и кажется, что сейчас разорвёт голову изнутри; холод поднимается по конечностям выше, Константин пытается дышать чаще, больше, ухватиться за край, но ладонь соскальзывает, и он падает вниз. Вместе с кровью из него должно быть вышла вся жизнь – он отшатывается от прикосновений, резко сбрасывая с себя чужую руку, – не трогайте меня, прекратите! – пытаясь сориентироваться в пространстве, путается ногами в одеяле. Голова всё ещё плавится от боли, чужой голос звучит приглушённо, сквозь пелену, и Константин не сразу его узнаёт. – …это я! Темнота отступает, и Константин замирает, пытаясь сфокусировать взгляд – он в своей спальне. В ней всё также удушливо темно – но он наконец здесь не один. – Кузен! – Расплывается в улыбке и тянется к нему – у Де Сарде нежные острожные объятия, которые греют намного лучше наваленных сверху одеял. – Как ты? – Ужасно, совсем ужасно! Мне так плохо, а никто даже не навещает меня. Будто совсем забыли о моём существовании… Я так скучал! – В следующий раз, значит, будешь меня слушать, – Де Сарде тихо хмыкает, и Константин недовольно толкает его под рёбра. Да, кузен говорил ему одеваться теплее – и недовольно закатывал глаза при виде открытой шеи в морозную погоду, – но это ещё не значит, что ему можно выглядеть настолько самодовольным. – Без тебя тошно, – тихо ворчит, прижимаясь ближе. Вечно кузен оказывается прав – но обижаться на него за это никак не получается. – Ещё приходил новый доктор и… Пожалуй, больше всего на свете – даже больше нудных уроков по международному праву, на которых его вечно клонит в сон, – Константин не любил болеть. А скорее – всей душой ненавидел. И дело не только в общем подавленном состоянии – ужасную слабость и холод с жаром, изо дня в день борющиеся в его теле, он мог пережить, как и дурные сны, в которые он проваливался в периоды особого упадка сил. Он мог смириться и с временным одиночеством – но хуже даже недовольного голоса отца, бросающего его в дрожь, и безучастного лица матери, были совершенно отвратительные методы лечения. – И ты же знаешь, как я ненавижу их ножи! Их, как… – Ланцеты? – Да! Эти люди из Альянса, они..! Каждый раз, как они приходят пускать кровь, ему говорят, что это должно помочь сбить жар, но Константин уверен, что его просто хотят сжить со света – выпустить всю его дурную кровь с концами, не оставив ничего. Должно быть он окончательно надоел родителям – он уверен, что в следующий раз, от слабости провалившись в темноту, он больше никогда не откроет глаз. – …пугают меня. Я знаю, я уже взрослый, но каждый раз, как вижу их, я просто…. – Отец говорит, что он не должен плакать, уже вырос из этого, но глаза предательски слезятся, и Константин прячет лицо в чужом плече. – Всё хорошо. Они уже уехали, – Де Сарде крепче сжимает его, оглаживая спину, и Константин уверен – если что-то и поможет ему в болезни, то только эти ласковые прикосновения. От них на душе всегда становится так хорошо – разве это не знак? – Побудешь со мной немного? – Если бы он мог, то замер бы навеки в этих тёплых объятиях – и тогда бы не были страшны ему никакие болезни. И доктора с их ланцетами тем более. Он уверен в этом – и, получив в ответ кивок, переплетает их пальцы вместе, надеясь, что однажды всё же найдёт способ никогда их не отпускать.