Muddy Water

— Привет, котенок, — улыбается мама в телефон, и Хенджин устало жмурится. Быть котенком на расстоянии легко, быть кем-то далеким легко. Чтобы тебя любили, нужно просто уехать и кем-то стать, и тогда ты сразу котенок, а не «Как ты смеешь так разговаривать со мной, Хван Хенджин, кто позволил тебе быть таким непочтительным к родителям, мы столько сделали для тебя и твоих… танцев». Мы столько сделали для тебя. Мы столько. — Привет, мам, как у вас дела? Хенджин запирает комнату изнутри на ключ и достает из ящика стола акварель. Синяя кюветка почти опустела, может стоит попробовать шминке или винзор и ньютон? Они дорогие, конечно, но… Хенджин вставляет «да» и «мгм» в нужные промежутки. Он не говорит о себе, чтобы не слушать о разочаровании. Гордятся ли его родители сыном-айдолом? Хенджин уверен, что его любят, но иногда просто любви недостаточно. Иногда хочется быть не куклой-статуэткой на полке с фотографиями, а человеком, которого уважают за его существо, за его дела и поступки, за его внутреннее, а не внешнее. — Не нашел там себе девочку? — спрашивает мама в завершение разговора, хихикая, будто запрет на отношения это какая-то шутка, — может тебе погулять где-нибудь, ну, сходить в библиотеку, например, чтобы невестка была приличная, а потом можно и… хотя нет, в библиотеку не надо, слишком умная девочка нам не нужна, Хенни, куда ты с умной девочкой, она не будет тебя уважать. Давай лучше я порасспрашиваю, может у кого-то вошли в возраст дочери? У Паков, ну ты помнишь, как раз дочка в институте, может мы как-нибудь, и папе это тоже поможет, ты же помнишь Паков? Нам не нужна, — разбивается сердце у Хенджина, — нам. — Мам, айдолы не могут… — Ну что ты как маленький, Хенни, ну сколько ты пробудешь айдолом, ну. Годы идут, это не по-настоящему, у тебя же нет никакой стабильности! Отучишься в институте, вернешься обратно к нам, женишься… — мама говорит и говорит, погребая все Хенджиновы мысли и чувства под слоем чуши. Хенджин смотрит на кисточку в своих руках и не понимает, почему она так трясется. Посвятить годы годов танцам, пластике и контролю над своим телом, чтобы жениться на девушке, которая будет уважать его по праву брака, а не дел, чтобы растерять все в офисе, чтобы стать… кем? Мне надо бежать, — пытается сказать Хенджин, чтобы завершить разговор, — мне надо бежать, у меня репетиция, мне надо, мне Мне М н е — Ну ладно, Хенни, что-то я заболталась совсем, обнимаю. Пока, котенок, веди себя хорошо, не подведи там никого. н е — Пока, мам, люблю тебя. Хенджин преувеличенно аккуратно откладывает телефон в сторону и отпирает комнату. Выходит в коридор. Натягивает кеды на голую стопу. Натягивает маску на лицо, кепкой скрывает волосы и уходит от себя на улицу. Латте спустя сердце перестает биться в горле. Латте спустя Хенджин покупает себе второе и возвращается в квартиру. « … куда ты с умной девочкой, она не будет тебя уважать … » — бьется в Хенджине. « … ты же помнишь Паков? … » « … вернешься обратно к нам… » Хенджин дышит широко и медленно. Девять на вдох, одиннадцать на выдох. Пол так далеко от него, будто ноги резко стали длиннее, и он подросток, и все тело растет, и ладони диспропорциональны плечам, ломается голос, и укачивает от того, что каждый день расстояние до пола меняется. Ты такой красивый, Хенджин-оппа, ты будешь со мной встречаться? Да ладно, он только и может что мордашкой светить, принцесса! Мужики так не выглядят. Хенджин-хен такой красивый, я не могу. Ты будешь визуалом, с таким лицом ты точно дебютируешь. Ты так прекрасен, Джинни. Ты Джинни. Хенджинни. малыш. малы — Хенджин, ты в порядке? Ты уже пять минут смотришь в одну точку. Что-то болит? — спрашивает обеспокоенный Минхо, и Хенджин переводит на него невидящий взгляд. Зрение фокусируется, и он понимает, что сидит в кухне вместе с другими и ест — он опускает глаза — куриную грудку с огурцами. Он снова смотрит на Минхо и говорит: — Все хорошо, я просто… — голова звонкая, как хрустальный шар, и пустая. — Просто устал, сплю на ходу. Просто устал, — говорит Хенджин. Акварель подсыхает и волнует бумагу. Азалия, распустившаяся на желтом, выглядит ненастоящей. Хенджин думает, стоит ли добавлять обводку и блики или оставить незавершенной, чтобы взгляд цеплялся. Азалия не цепляет взгляд, — понимает Хенджин, — она несовершенная иначе. Гладкость без оттенков тайного, без монализиной тени в улыбке, не незавершенная, но сырая, создатель был подмастерьем или просто забил на процесс в самом начале. Может просто забыл вложить душу. Может эта гладкость — все, что есть в этой азалии, может не нужна душа для существования, может не нужно пытаться стать Марсом, если ты Венера, Афродита, если твоя главная задача — быть просто красивым, — Хенджин откладывает рисунок в сторону, — может вообще нет никакого предназначения, создателя, полета. Может люди одинокие не потому что брошенные, а потому что там ничего нет, может и Солнца тоже нет, может… Хенджин захлебывается. Может так и должно быть, чтобы он жил в этом нелепом суррогате жизни, его шпагаты и тело — кому вообще нужно его тело в единстве с внутренним содержанием. Может он должен быть просто Венерой. Венера не имеет естественных спутников — вспоминает Хенджин, — Венера покрыта облаками из серной кислоты. На Венере такое высокое атмосферное давление, что углекислый газ на поверхности представляет собой «полужидкий-полугазообразный» океан. Серная кислота выжигает внутренние органы Хенджина. Он чувствует вуаль углекислого океана на своей коже. Естественный спутник Хенджина обрел себя и стал самостоятельной планетой, а он сам просто крутится в противоположную сторону, потому что пытается убежать от того, кем должен быть на самом деле. Хенджин проверяет руки — пальцы не трясутся. Но это как в машине, — понимает он, ощущая дрожь в плечах. Когда движется машина, ты кажешься себе неподвижным, но телефон в руках прыгает, и книжка мешает строки. Хенджин прикован к поверхности своей слепой планеты, и даже если ему приклеят крылья, он все равно не сможет взлететь. Полет невозможен, если ты сидишь на цепи, как сторожевой пес, если все твои достижения — это децентрация и способность контролировать свои мышцы, пластичность возведенная в абсолют, эмоциональная дестабильность для выплеска в танцах. Стоит ли его жизнь того, чтобы танец из себя вырезать, выдирать вместе с сердцем? Стоит ли жизнь того, чтобы выворачивать себя наизнанку, распахивая ребра взгляду, чтобы тыкаться больным виском в кафель данс-зала? И зачем тогда это болезненное в Хенджине, если все ни для чего? Зачем тогда Хенджин?