Ты мне веришь?

      Капля тёмной жидкости с характерным звуком упала в такого же оттенка лужу, создавая на ней изящную рябь, точною, будто бы начерченную с помощью циркуля. Круги плавно увеличивались до тех пор, пока не достигали края воды, и затем исчезали, заменяемые другими своими братьями, образованными новыми каплями. Дождь шёл уже несколько дней с короткими перерывами, поэтому жидкость капала постоянно — уж так вышло, что в камере, откуда доносились звуки, был старый потолок, сквозь узкие щели которого дождевая вода могла проникать к другим заключённым. В камере Артура такого беспорядка не было: здесь не существовало ни единой щели, хоть маленькой дырочки, через которую хоть что-то могло проникнуть. В конце концов, именно он здесь главный заключённый.       Кёркленд тихо сидел у стены, оперевшись о неё и вытянув вперёд ноги. Он вслушивался в падение капель воды где-то сверху, представлял эту красивую рябь, расплывающуюся от прикосновения одинаковых жидкостей друг к другу, и беззвучно глотал слюну — так уж отчаянно хотелось пить. Да, его перестали кормить с того самого дня, когда произошёл его первый допрос, с какого прошло уже ни мало, ни много, но пять дней. Но про воду ничего сказано не было, поэтому заботливые стражники, по очереди дежурившие за ним, решили ограничить и питьё. Ровно раз в день, рано утром, ради чего приходилось вставать с пением птиц. О солнце говорить не приходилось: Артур давно уже перестал понимать, который час он проживает.       Сначала голод мучил сильно. В первые два дня желудок урчал, не переставая, внутри ощущалась дикая пустота, которую всегда хотелось заполнить. Молодой человек не раз хотел заснуть, чтобы хоть на какое-то время снять эти неприятные ощущения, но уже давно знал, что в таком состоянии спать он не сможет. Пол ночи он бездумно ворочался на своей холодной подстилке, пытаясь найти для себя оптимально положение, в котором бы не чувствовался голод и подступающая к горлу тошнота, но всё бесполезно. Изредка ему удавалось вздремнуть хотя бы час, погрузиться в неглубокий сон без сновидений, который скверно, но помогал ему отвлечься. Потом стало немного легче. Артур привык, что спит немного, его будят, дают несколько глотков кажущейся такой сладкой воды, стерегут, как дикую скотину, которая всегда норовится сбежать. Он привык, что единственным занятием для него стало вслушиваться в происходящее наверху. Иногда парень мог услышать бесполезные разговоры, иногда падение предметов, в общем, его слух улучшился до невиданных ранее масштабов.       Кёркленду никогда не было скучно. Не было такого ощущения, будто бы он проводит своё время зря, хотя мог бы заниматься куда более полезной работой. Молодой человек мог бы снова работать в несколько смен, пытаясь любым способом достать деньги для оплаты долга, мог бы лежать ночью в тёплой кровати и думать об ужасе своего существования, но ему этого совсем не хотелось. Ему разбили сердце, как он мог думать о чём-то ещё?       Был в его положении и один плюс — теперь у Артура появилась куча свободного времени для размышлений. Он мог тщательно взвесить все варианты, рассмотреть каждый из них и, возможно, прийти к наиболее выгодному, тому, который сможет доказать, что он не предатель. Но вместо этого Кёркленд начал винить себя в том, что сразу не сказал всем, что не передавал никакую информацию. В этом находилось разумное объяснение — всё произошло так внезапно, что произнесённое одним из генералов «предатель» не было связано в голове парня с его заключением. Об обвинении он узнал уже позже, когда Альфред порывисто скрылся, когда понял для себя, в кого он влюбился.       И тогда Артур честно сказал, что не знает обо всём этом, что никогда в жизни не видел якобы его письмо и уж тем более не писал его, так как в такие подробности был не посвящён. Но тогда его отказались выслушать, аргументируя это тем, что ещё не пришло время допроса. Вскоре оно пришло, но и там ему никто не поверил. Было ощущение, что Кёркленд разговаривал со стеной, вернее, стенами, ведь никто совершенно не хотел принимать его слова хоть за крупицу правды. И теперь смысл жизни для него был абсолютно потерян, ведь выхода из этой ситуации он совершенно не мог найти.       Сверху уже продолжительное время уже долго творилось что-то странное. Постоянно слышались тяжёлые шаги, медленные, уверенные в себе, проносились обрывки разговоров разных людей, но они будто специально говорили тихо, и поэтому ни голосов, ни тему обсуждений услышать не удалось. Стражники перед его камерой никак не реагировали на происходящее, видать, он знают об этом, и поэтому смиренно ждут одного только им известного проишествия. В сердце Артура поселилась тревога. Он чувствовал, что должно произойти что-то страшное.       Шаги становились всё ближе и ближе, кто-то приближался сюда, параллельно обсуждая что-то шёпотом со своим собеседником. Кёркленд смог уловить только слова «странно», «Крести», «информацию», «осторожными». Весь остальной диалог превращался в единый неразборчивый гомон, что эхом отдавался о стенки его камеры. Один из голосов показался Артуру знакомым. Именно этот голос когда-то шептал ему успокаивающие слова, уверял, что всё будет хорошо, и что они со всем справятся. «Альфред!», — сразу вспомнил он, и внутри него всё похолодело — появление королевской семьи в тюрьме в последнее время ничего хорошего не значило.       Прочная дубовая, отделанная железными вставками дверь отворилась, и за ней показались пятеро — вышеупомянутый Альфред с отстранённым выражением лица, будто бы он пришёл на скучную вечеринку, на которой есть только, что выпить, его отец, как всегда, с нахмуренными бровями, но с хищной полууыбкой от предвкушения чего-то, что должно вскоре произойти, какой-то генерал, судя по погонам, кажется, его звали Блейд, и двое стражников, высоких, еле помещающихся в дверной проём. Артур через силу приподнял брови и уставился на гостей, ожидая пояснений для столь неожиданного визита. Сам он боялся произнести хоть слово, ведь оно может быть использовано против него, поэтому оставался молчалив. Не смел поднимать взгляд на Альфреда.        — Вижу, тебе тут не сладко, — насмешливым тоном произнёс его отец, демонстрируя свой зверский оскал.              Артур сжал губы, но не ответил. Он пронзающим взглядом уставился на Короля и только сейчас заметил, что у генерала в руках была плеть. Такой, какой обычно наказывают непослушных детей.        — Блейд, — Андрий кивнул в сторону генерала. Артур всё-таки угадал его имя, — Начинай, — и протянул розги ему. Генерал спокойно принял их и направился в сторону камеры Артура.              Блейд беглым взглядом убедился, что руки Кёркленда крепко связаны абаковой верёвкой, достал из-за пазухи ключ, которым открыл камеру и прошёл внутрь. Всё это время Артур оставался неподвижен.       Стоит сказать, что молодой человек ни разу не пытался сбежать. Не пытался снять с себя эти тугие верёвки, как-то противиться приказам, которые ему дают. Он ни разу не выразил неудовольствие своей новой «диетой», оставался молчалив всегда, когда того требуют. Он просто терпел. Знал, что так сделает лучше всем, и себе тоже.       Генерал задумчиво покрутил в руках плетку, глубоко вздохнул и произнёс:        — Ты можешь облегчить свои страдания, если расскажешь нам всё прямо сейчас, — нехотя сказал он, прожигая Артура взглядом.        — Мне нечего вам рассказать, — тихо ответил Кёркленд.              Блейд перевёл взгляд сначала на Короля, потом на его сына. Королевская семья согласно кивнула, и генерал начал.       Первый удар разрезал глухую тишину камеры, заставил Артура услышать новый, доселе неизведанный звук — звук собственной боли. Он тихо вскрикнул, больше от неожиданности, но не успел опомниться, как почувствовал новый удар. Генерал бил в плечо, по животу, всюду, где Кёркленд не пытался заслониться, а даже если и пытался, то плётка достигала связанных рук, и боли становилось больше.       Артур изо всех сил старался не произносить ни звука, ни в коем случае не показывать свою слабость перед этими важными лицами, но измученное тело стало слишком чувствительным, поэтому вскрики становились всё громче и громче. Кожа розг обжигала уязвимую кожу Кёркленда, оставляла на ней красные следы, ужасные шрамы, которые так просто не вылечишь. Каждый удар будто отсчитывал его часы перед смертью, которая, казалось, подобралась совсем близко. Генерал не стеснялся, использовал всю силу в своих крепких руках, чтобы продлить мучения молодого человека как можно дольше.       Артур перестал воспринимать реальность, картина перед глазами превратилась в сплошные пятна, которые невозможно было различить, слух, отточенный за время пребывания здесь, улавливал только глухие удары, и всё, что осталось кроме них — это боль. Все мысли смешались в одну кучу, и только одна из них была ярче остальных: на это всё смотрит Альфред. Его самый Альфред, который обещал, что они будут вместе несмотря ни на что. Артур повернул голову в сторону Джонса, пытаясь различить эмоции на его лице, но из-за плохой видимости никак не мог понять, на кого он смотрит — на его отца или на него самого. Он не знал, что внутри парня всё рвалось на кусочки, когда он смотрел на это, но Альфред тщательно старался это контролировать. Он не мог позволить своим эмоциям снова выйти наружу.       Кёркленд почувствовал, что с плеча начала течь кровь. Тонкий густой ручеёк медленно тёк по руке, но его тут же смазывали новые удары. Наверняка плётка уже вся грязная, по ней тоже уже текут эти бардовые капли, что потом придётся отстирывать, либо же менять кожу на изделии. Артур не переставал громко вскрикивать, лишь бы выпустить свою боль наружу, не держать её так долго в своей измаждённой душе, которая не в силах терпеть всё это.       Вдруг со стороны привидилось какое-то движение, и удары остановились. Кёркленда трясло, но он попытался приподнять и посмотреть туда, отвлечься хоть на секундочку от ноющего тела. Перед глазами пропала та пелена, которая мешала нормально воспринимать ситуацию, и Артур смог рассмотреть, как Король и генерал о чём-то переговариваются. Различить слова было невозможно, так как в ушах до сих пор сохранялся странный шум, заглушающий собой все остальные звуки. Альфред всё это время смотрел в пол.        — Я ничего не знаю, честно! Я не делал того, в чём вы меня обвиняете! — крикнул Артур в пустоту.        — …ничего не добьёмся, — донёсся до молодого человека обрывок фразы. Кем он был сказан, он так и не понял. — Нужно применить другие методы.        — Так примени их, — послышался приказной голос Короля, не принимающий возражений, — Оружие находится у тебя на поясе.              Артур перевёл взгляд на Блейда, который бросил розги на пол и подошёл ближе нему. Перед глазами ещё плыло, но Кёркленд смог различить, что тот доставал кинжал. Из глаз молодого человека текли слёзы. Генерал встал на одно колено, наклонился ближе к Артуру и произнёс:        — Тебе нужно всего лишь рассказать нам всю правду. Мы знаем, что ты и был предателем.              Артур тут же прокричал.        — Я самый обычный человек, ни разу не виделся с врагами и не писал им письма! Пожалуйста, отпустите!              Но никто и не собирался его слушать.        — Не ври, — спокойно ответил Андрий, — У нас даже есть информация, что ты и сейчас передаёшь им информацию. Надо усилить охрану твоей камеры.              Не успел Артур что-то сказать, как почувствовал сталь на своей ключице, и уже через секунду пришла новая порция боли, не жгущей, как было ранее, а режущей, что с ним сейчас делал генерал. Он бесстрастно проводил лезвием по его коже, по тем самым местам, куда ещё ранее опускалась плотная кожа плётки, и от этого становилось ещё невыносимее. Артур уже не стеснялся в криках, воспроизводил голосом такие сильные звуки, на которые был только способен, лишь бы отвлечься от новых мучений.        — Я увёл большую часть войск из Геэльса, и Крести сразу же напали там! — попытался перекричать Артура Андрий. — Это ты им сообщил всё, пока стражники сменяли друг друга!        — Вы долбанные психи! — захлёбываясь слезами, громко сказал Кёркленд.              Краем глаза он заметил, что Альфред сжал губы, но до сих пор смотрел в пол, не смея поднять взгляда на такую душераздирающую картину. Его руки давно сжались в кулаки, было видно, что он еле сдерживает себя, чтобы не уйти. Король же испытывал зверское удовольствие, наблюдая за этим, улыбка не сходила с его лица. Ему явно не впервой видеть, как холодная сталь прикасается к уязвимой человеческой коже, надрывает её, заставляет кровь хлынуть с новой силой. Он уже присутствовал на пытках.        — Жаль, Гвалч отказался от этого зрелища… — в подтверждение мыслей Артура сказал Андрий.        — Да, — сухо ответил Альфред.              Боль не прекращалась ни на секунду. Генерал делал всё новые и новые шрамы запачканным кинжалом, заставляя Кёркленда кричать. Весь покрытый кровью, Артур просто терпел издевательства над собой, ведь понимал, что ничего не может сделать. Он не знает ни о каких планах, стратегиях, никогда не связывался с Крестями в любом виде, он просто жил обычной жизнью, пока его не угораздило влюбиться в королевского сына. И только сейчас он осознал, что эта любовь была самой огромной ошибкой его жизни.       Генерал начал расковыривать старые раны кончиком кинжала, чтобы доставить ещё больший дискомфорт. Он всё ждал, когда молодой человек под пытками признается хоть в чём-то, лишь бы избавить себя от этих мучений, но тот продолжал молчать. Это наталкивало Блейда на мысли… Особые мысли, которыми он бы ни за что не захотел бы поделиться с кем-то. О чём он думал? Только сам генерал знает. Но, в чём можно было быть уверенным точно, что он бы отказался от проведения пыток, если бы у него была такая возможность. Он бы с радостью не пачкал руки чужой кровью, не заставлял человека корчиться от боли, пытаясь вразумить всех, что он не предатель. Его даже мучила совесть. Но Блейд быстро выкинул из головы её порывы.        — Думаю, нам стоит продолжить в следующий раз, — тихо произнёс Альфред. — Рано или поздно он расколется.