Торг всегда уместен

Стрелки часов подползали к восьми вечера, а лист бумаги оставался всё также девственно чист. Ральф очень корил себя за то, что попросил помощи у Стервятника. Мозг тут же отключил все мыслительные процессы в нужном направлении, делегировав проблему во вне. Конечно, дело было не только в этом. Остальные воспитатели тоже сложа руки не сидели, выдвигали свои предложения по изменению домовского мироустройства, так что круг идей был сужен до предела, а Акула всё никак не мог успокоиться. Главное, что все прекрасно понимали, что психоз этот временный. Даже жители Дома не демонстрировали никакого напряжения и волнения в связи с возможной ротацией «кадров». Один только Ангел, закатывая глаза и заламывая тонкие пальцы в полосатых митенках, попросил отселить его от грубых и толстокожих Дракона и Гупи, можно временно, можно в Клетку. С другой стороны, может быть, если ничего не делать, директор быстрее расстанется со своими завиральными идеями. Ральф кинул ручку на стол и со вздохом потянулся, расправляя затёкшие плечи. На диване всё так же лежала сумка — последняя попытка найти компромисс. Ральф не поехал её менять, решив что, если Стервятник не возьмёт, то он отдаст её Сфинксу. С учётом крепления протезов, носить рюкзак тому было неудобно, а без протезов — лямки соскальзывали, да и он бы не мог ничего из него достать сам. А сумка через плечо очень бы ему пригодилась, так рассуждал Ральф, в глубине души совсем не уверенный, что Сфинкс примет подарок.       — Ну не Сфинкс, так кто-то другой, — успокоил он себя. В конце концов народу в Доме более чем достаточно, а обновки так же редки, как и визиты любящих родителей. Дверь отворилась без стука, вошедший Стервятник выдал какое-то приветственное антраша, ухитрившись не запутаться в ногах и трости. Ральф вопросительно приподнял бровь: был ли этот балетный выход очередным демонстративным актом или наоборот жестом примирения?       — Пишете? — закрутил носом Папаша, пытаясь от двери рассмотреть, что там на листе на столе перед Ральфом.       — Уже написал, — ответил Ральф и с невозмутимым лицом положил чистый лист в ящик.       — И не стыдно врать, — оскалился во все кривые зубы Стервятник. — А ещё педагог!       — Ты пьяный, что ли? — Ральф навалился грудью на стол и втянул носом воздух, стараясь почуять спиртовые пары, но Стервятник пах клубникой и кальянным дымом.       — Как можно, — категоричным жестом отверг все обвинения Стервятник и поковылял к окну, чтобы выключить радио, передающее старые записи Эллы Фицджеральд.       — А я слушал, — сказал Ральф как раз в тот момент, когда великолепная Элла пропела про полночные страдания.       — Могу выменять вам пластинку у Чёрного. Он тоже любит слушать про плебейскую любовь и слёзы рекой. Стервятник мазнул взглядом по сумке на диване и опять уставился на Ральфа. Ральф терпеливо ждал продолжения этого непонятного визита.       — Идей у вас нет, — прозорливо констатировал Стервятник, усаживаясь на стул по другую сторону стола. — А у меня есть, и такие, которые никто ещё не предлагал. Опять начались игры на «фондовой бирже», другое дело, что «акции» Большой Птицы не имели уж слишком большой ценности, но почему бы не скрасить себе вечер обсуждение «котировок и фьючерсов»?       — Но я готов пойти на уступки, — кивнул сам себе Стервятник после нескольких минут молчания. Конечно, готов, — усмехнулся про себя Ральф. — А если я помолчу ещё минут пять, то ты мне сдашь всё вообще задаром.       — Мой старый рюкзак достаточно прочный, пусть и потрёпанный снаружи, — ударился в объяснения Папа Птиц, обдавая Р Первого приторным клубничным запашком. — Поэтому новый мне не особенно и нужен, тем более достойного вы и не нашли. Я-то нашёл, только для тебя, пархатенький, он слишком кучерявый будет.       — И что мы всё о материальном, о меркантильном? — доверительно зашептал Стервятник, изо всех сил удерживая на лице маску дружелюбия, ибо Ральф продолжал молчать, а это не могло не нервировать.       — Идея же она как призрак. Раз, и нету, — коститстые пальцы неудачно пощёлкали — кольца мешали. Ральф изобразил зевок, и скосил глаза в сторону спальни, намекая, что он бы уже отошёл ко сну, а не слушал бредни обкуренных подростков. Затрепетавшие ноздри Большой Птицы явно показывали Р Первому, что его визитёр пребывает в лёгкой панике из-за отсутствия ожидаемой реакции у собеседника.       — Я готов обменять свою идею на ваш рассказ о том, как вы оказались за рыночным прилавком, — Стервятник глянул на него боком, по-птичьи, с горделивом поворотом головы.       — Хорошо, — легко согласился Ральф. Он предполагал что-то такое, потому что домовский закрытый мирок был невыносимо скучен и скуп на новости. И не было ничего слаще, чем узнать какой-нибудь ранее неизвестный факт из жизни воспитателей, чтобы потом обсасывать его всеми стаями, как мозговую косточку. Выискивать новые смыслы, вычитывать подтекст там, где его нет и быть не может. Но даже с учетом эффекта испорченного телефона, когда его слова будут пересказаны Стервятником и пройдут все стадии превращения, Ральф всё равно считал, что, в целом, это будет полезно. Впереди выпуск, самостоятельная жизнь, они должны хоть так что-то узнать про неё, а не сидеть в устричных раковинах.       — Почему вы начали торговать? — бесстрастные глаза Стервятника вспыхнули хищным огоньком, и весь он стал похож на старую облезлую лису, которая изо всех сил делает вид, что колобок её совсем не интересует.       — Идеи вперёд, — Ральф вздохнул и раскрыл ежедневник, приготовился кратко записать основной посыл мысли Большой Птицы. Стервятник гневно запыхтел, выдыхая ягодные пары, закрутился на стуле, очевидно, опять выдумав себе гипотетический обман от воспитателя.       — Сначала взвешиваешь товар, потом берёшь деньги, отдаёшь покупку и сдачу, — сказал для затравочки Ральф, наблюдая метания скаредной Стервячьей душонки.       — Можно отселить всех вожаков, временно конечно, — всё-таки решился Стервятник, проведя внутренние манипуляции со своей системой мер и весов.       — Беспорядки? — возразил Ральф.       — Не будет. Во-первых, вожаки в курсе. Во-вторых, у всех есть замы, которые недельку вполне продержатся на своём авторитете. Проблема может быть только у Крыс, но если Рыжий уболтает Мертвеца вспомнить свою старую кличку и достать легендарную бритву с перламутровой ручкой, то во второй все будут по струнке ходить! Стервятник одарил его снисходительным оскалом и лукавым, как ему казалось, подмигиванием. На деле это выглядело, как если бы объевшаяся белены коровка на лугу решила пококетничать с пастухом.       — Вставал в шесть утра, ехал на точку, разгружал ящики с овощами и фруктами, с семи тридцати начинали торговать, зимой в восемь.       — Вы ещё и картошку продавали? — ахнул Стервятник, разворачивая стул и усаживаясь лицом к лицу с Р Первым.       — И свеклу, и лук, и морковь, и редьку с помидорами. А цель?       — Ну… — Стервятник повозил пальцем по столешнице, сложил скрепки в столбик на магнитном держателе. — Цели нет, просто мы посидим вожаками, отдохнём, обсудим дела. И это же просто переждать директорские немочи, а не долгосрочный проект.       — Но я же должен как-то обосновать? Стервятник потупил взор, перебрал карандаши и ручки в стакане, пошуршал календариком. Ральф покладисто вздохнул.       — А почему вы пошли в торговлю? Вы нуждались в средствах?       — Видишь ли, в определенном возрасте иметь финансовую независимость от родителей очень возвышает тебя в собственных глазах.       — Я хотел бы честный ответ, а не обтекаемые книжные формулировки, — поджал губы Папа Птиц. Вот чего у Стервятника было не отнять, так это прекрасного внутреннего чутья на скрытые мотивы, недомолвки и тайны. Поэтому-то он всегда и был в курсе всех ещё только зарождающихся мыслей и планов в сумасбродных головушках жителей Дома. Каверза ещё только бродила в закоулках мозговых извилин Шакала Табаки или Помпея, а длинный нос уже унюхал это брожение, просеял через мелкое ситечко анализа и наблюдения, сопоставил все факты и сделал вывод, что пахнет безобразием. За это Ральф и ценил вожака третьей, за наблюдательность. Плохо было то, что Стервятник никогда не мог сказать прямо и ясно: «Псы хотят надрать Рыжему задницу за то, что он налил зелёнки в бутылку с яблочным соком, а бутылка была из тёмного стекла. И теперь у половины шестой вся пасть полыхает бриллиантовой зеленью.» Нет, Папаша придёт и выдаст какую-нибудь метафору или стихотворную строчку, задаст риторический вопрос, обронит фразу, которая на первый раз ничего не значит. Однажды Ральф был вынужден минут пять пялиться на стену, на которой какой-то гибрид цапли и росомахи вступал (по мнению Ральфа) в орально-генитальную связь с помесью макаки и утюга. Оказалось, что таким образом Стервятник хотел сообщить ему, что кого-то из его стаи хотят использовать в не самых благовидных целях. Причём что это за цели, кто, кого и как именно хотят использовать, Ральф был должен догадываться сам.       — А я бы хотел обоснование предложению об отселении вожаков.       — А это вам решать, — пожал плечами Стервятник. — Можете предположить, что без вожаков стаям не выжить, и тогда Акулу завалят жалобами и прошениями, а можете сказать, что вожачество всего лишь традиция. Или пусть они, то есть мы, посидят, как пауки в банке, и выберут самого главного. Любой вариант, который вы сочтёте приемлемым. В словах Стервятника был резон, Ральф не мог этого не признать, тем более, верховенство Слепого было совсем не очевидно для администрации Дома. И Акула очень не любил эту специфическую терминологию, так что это была вполне рабочая идея. Ну и ему самому тоже было любопытно узнать, как будет выживать Птичник под руководством вспыльчивого Дракона, и кто же этот неявный второй лидер в стае Псов? Как ни посмотри, из этого мероприятия можно было вытянуть гораздо больше информации, чем кажется на первый взгляд. Стервятник честно отработал свою часть сделки.       — Итак, — Птица сложил руки домиком, приняв вид психотерапевта, на приёме у которого сложный, но интересный пациент. — С самого начала, пожалуйста.       — Я красивый? — вопрос, мягко говоря, огорошил Стервятника. Тот недоуменно заморгал и даже невольно отшатнулся от стола обескураженный.       — Ну как вам сказать, — замялся Папа Птиц.       — Как есть так и скажи, — улыбнулся Ральф.       — Как я должен оценивать? — попытался увильнуть Стервятник. — По какому критерию? Если с точки зрения полотен эпохи Возрождения, то…       — Представь, что ты девушка, — оборвал Ральф искусствоведческий экскурс, потому что так они договорятся до форм Аполлона и Давида и прочих идеальных греков и римлян. — Ты бы мог в меня влюбиться?       — В вас множество положительных качеств, — взял себя в руки Стервятник.       — Я только про внешность говорю, — Ральф покрутил головой, демонстрируя себя во всех ракурсах.       — Определенно у вас есть очень привлекательные, даже милые, черты лица. Глаза печальные, ресницы густые и загибаются красиво, волосы блестящие, рост высокий. Стервятник выдавливал из себя комплименты по капле, но потом вошёл во вкус, и Ральф узнал, что и уши у него отличные, не волосатые, и пальцы красивой аристократичной формы, только ногти надо запилить овалом, а не лопатой, и размер ноги приемлемый, деликатный, но вполне мужественный, а не лыжа, и пресс имеется, если хорошо присмотреться. Так как под рубашкой плохо видно, но вот летом…       — А нос? — Ральф курил и кивал на все смачные эпитеты, которыми вожак Птиц воспевал его красоту.       — Нос? — моментом сдулся Стервятник.       — Да, нос. Как бы ты охарактеризовал форму моего носа? С чем бы сравнил? Можешь не стесняться, я не обижусь. Мог бы ты меня полюбить только за нос?       — За нос — нет, — сконфузился Стервятник, — простите. Но всё остальное искупает ваш неблагонадёжный нос.       — Мой нос — это двигатель торговли. Мой нос, как говорил мой дядя, возвещает каждому покупателю, что в нашей палатке пэрсики и хурма наисвежайшие, что дыня чистый мёд, а абрыкосы ещё вчера висели на ветке. Понимаешь?       — Нет, — честно признался Стервятник.       — Вот смотри, — Ральф затушил окурок и отодвинул пепельницу подальше, чтобы не воняло. — Торговля — это не только призвание, это врожденный набор качеств, передаваемых по наследству. Это порыв души, ты должен любить клиента заочно, какой бы он ни был. Вот к тебе приходит человек, грустный, раздраженный, его начальник отругал, в автобусе ноги оттоптали, сын двойку из школы принес, в машине надо масло менять, а денег нет и всё-то у него плохо. А ему жена сказала черешни купить. И вот он смотрит на твою черешню весь такой раздражённый и видит, что она полежала уже хорошо, и с бочком кое-где, и червивая, наверное. А ты ему такой, вы на эту черешню не смотрите, она кислая, а вот эта… и показываешь ему в глубине палатки ящичек с ягодами. А там точно такая же, как и на прилавке, и лежалая, и с бочком, но человек-то чувствует свою исключительность, уважение особое, что он не как все. И берёт он у тебя не триста грамм, как собирался, а все пятьсот, а то и килограмм. И потом ещё вернётся, потому что запомнит, как ты его обслужил.       — А нос причём?       — У меня в семье все торгуют, а я, можно сказать, отщепенец. Не потому, что пошёл учиться в педагогический, это расценивалось как просто необходимое образование. А потому, что потом пошёл работать по специальности, а не продолжил семейную традицию.       — Ну а нос-то? — всё никак не мог взять в толк Стервятник.       — Есть такое понятие «типаж», — приходилось объяснять очевидные вещи, который были понятны каждому обычному человеку. Но парню, живущему в замкнутой системе Серого Дома, были абсолютно не ясны. — Вот ты можешь представить Сфинкса логом или летуном? Правильно, нет. Потому что типаж не тот, а вот Табаки бы мог. Согласен? Стервятник, немного подумав и вызвав перед внутренним взором лики упомянутых персон, утвердительно кивнул.       — Моё лицо, а конкретно нос, каждому говорит, что яблоки по сто двадцать, а патиссоны по семьдесят пять и свежие. Глядя на меня, человек хочет что-нибудь купить или продать, а не выучить параграф в учебнике истории. И ты не исключение, Стервятник.       — Я?!       — Ты же постоянно торгуешься со мной. Стервятник минут пять сидел молча, глядя перед собой. Ральф терпеливо ждал дальнейших вопросов, даже припомнил свою первую выручку после продажи яблок и какой стишок-рекламу он сочинил, чтобы у него покупали эти незрелые ещё яблочки. Вспомнил всех своих соседей по торговой точке; тёток в пуховых платках намотанных на полушубки, непременные валенки зимой, ибо только в них ногам было тепло, грузчиков с неистребимым перегаром и разговаривающих только матом и междометиями. Летнюю жару, когда все млели на табуреточках, картонкой отгоняя назойливых мух. Имея трояк по математике в школе, после нескольких лет у весов, он теперь с легкостью мог рассчитать стоимость до грамма, видел, если у кого-то весы были подправлены в пользу продавца, и ещё никому не удавалось всуропить ему незрелый арбуз.       — Мне пора, — очнулся от размышлений Стервятник, поправил стул в исходное положение и поспешил к выходу. Ральф был немного разочарован, он приготовился рассказать несколько баек из своего торгового прошлого, повеселить снулую Птицу, а тот так быстро свернул разговор, которого сам и добивался.       — Эта теория про нос - полная чепуха, — сказал Стервятник, держась за дверной косяк. — Она не выдерживает никакой критики. На самом деле, у вас чудесный нос. Вы просто застали меня врасплох своим вопросом, а я влюблён в ваш нос с первого дня, как увидел. Много лет я только его и замечал и ничего больше. Ральф с удивлением заметил, что Стервятник слегка порозовел ланитами. Хотя в кабинете был вечерний полумрак, и он мог ошибаться.       — Лично у меня ваш нос никогда не вызывал никаких торгашеских ассоциаций, совсем наоборот, я всегда думал… — Стервятник замялся, уцепившись рукой за косяк для равновесия. — Ну неважно. Очень даже важно. Что можно думать про мой нос?       — Спокойной ночи. Стервятник ушёл, оставив после себя назойливый аромат искусственной клубники, облаком висящий над стулом. Ральф достал оформленный лист и вкратце изложил идею, поданную Папой Птиц. Он надеялся, что остальные воспитатели не будут сильно придираться, выискивая недостатки в этой инициативе, и что Крёстная милостиво пригасит своё недремлющее око. Идей всё меньше, а Акула пока ещё бодр и весел. С другой стороны, хорошо, что Стервятник ушёл, потому что рано или поздно они бы договорились о применении носа Большой Птицы. И, положа руку на сердце, с таким носом ему было место только в похоронном бюро около пыльных пластиковых венков с ленточкой «Помним, любим, скорбим» и «Вечная память»... В нос он влюбился!       ...или дорогом бутике. Что-нибудь где продавались бы, например, мужские галстуки по цене легкомоторного самолёта. Пустующий лощёный зал, редкие коробочки с образцами самых новомодных галстуков, чуть уловимый запах свежести и более сильный аромат хорошо выделанной тонкой кожи. Скучающий продавец в идеальном костюме тройке и рубашке с запонками. Никаких пошлых пуговичек! Элегантные улыбки, ловкие руки взломщика со стажем. Клиентура только своя, редкие прохожие, случайно завернувшие в неприметную дверь под красное дерево, в спешке выбегают, выпучив глаза, прикрывая рот ладонью, смущённые вежливой холодностью светловолосого парня за прилавком и космическими ценами. Покупки также редки, как чёрные алмазы, зато одной достаточно, чтобы покрыть расходы на год вперед и на аренду, и на зарплату, и на взятки пожарной и налоговой инспекциям.       — Да. Галстуки и перчатки, — сказал Ральф, держа сигарету двумя пальцами, жестом киношного главаря мафиозного клана. — Самый подходящий нос, я считаю. С моим-то шнобелем только кабачки продавать и тыкву четвертинками жэнщынам за тридцать, севшим на новую диету. Часовые стрелки замерли, готовясь перевалить за полночь, пора была ложиться спать, оставив коридоры без проверки. «Если Акула примет это предложение и оно станет последним, — думал Ральф, уже засыпая. — То я, так и быть, поеду и куплю тот рюкзак. Не может человек, годный для модного бутика, ходить с затрапезным вылинявшим баулом. Нужно соответствовать. И что всё же…»