(Не)безразличие

Аню вырвало. А потом она еще минут двадцать сидела на полу в туалете, в обнимку с унитазом, рассматривая плескавшуюся в нем коричневатую жидкость. Опустошив желудок, она ослабла: побледнела, покрылась холодным потом, ощутила сонливость и будто потеряла способность живо и скоро мыслить. Стены давили на нее, подступая со всех сторон, грозясь расплющить налитую свинцом голову. Поднявшись на лихорадочно трясущихся ногах, опираясь о раковину, Аня включила воду, умылась, а затем, отодвинув зеркальце, залезла в спрятанный за ним шкафчик. Отыскав зеленую коробочку, порыскав в ней некоторое время, Нюта с приятным удивлением обнаружила необходимое лекарство. После пары таблеток ей практически сразу полегчало. По крайней мере, в физическом плане. Когда Аня вспомнила недавнюю сцену на улице, в ее животе снова скрутился канат. Куда туже, чем в первый раз. Он целовал ее. Прикасался к ней. Как к собственной вещи. В те моменты она полностью принадлежала ему. Шла на поводу, позволяла делать с собой все, что захочется. Чем он заслужил столь особое положение? Чем лучше всех тех, кто мог бы оказаться на его месте? Что в нем особенного? Неужели Дина слепа, и не видит, как он отвратителен? Тошнота вновь подступила к горлу. Аня поспешно опустилась на колени, готовясь к повторному извержению, но вместо этого, последовало несколько, сопровождаемых кашлем, сухих, дерущих гортань, позывов. Не особо приятных, как чьи-то едкие насмешки, дразнящие, не доводящие дело до конца, а только растравливающие организм. Но их можно пережить. В отличии от влюбленности. Аня встала и сполоснула лицо во второй раз, вытерла его полотенцем и тяжело облокотилась о деревянную дверь уборной. Провела бы так вечность, в тесном закрытом помещении, смотря впереди себя и ничего не чувствуя. Желательно еще и не думать. Но с этим сложнее. Из забытья ее выдернул резкий шум, словно молотками ударили по вискам. Ее расслабленному и уставшему от перенапряжения, мозгу понадобилось некоторое время, чтобы соединить оглушительные разноперые звуки в единый неразрывный звук. И как только она это сделала, электрический разряд пробежался по венам. В нее словно плеснули ведром ледяной воды. Наощупь провернув замок, Нюта выскочила в коридор, поскользнувшись на коврике и чуть не улетев в далекие дали, но успев вовремя удержать равновесие. Она уставилась на комнату Дины, дверь которой была распахнута настежь: на извечный бардак, гордо величаемый хозяйкой «творческим беспорядком»; на пафосные плакаты рок-музыкантов и висящие над ними гирлянды, мерцание которых придавало комичности разукрашенным лицам. Но больше всего на огромную колонку, из которой доносилась музыка, и на саму Дину, исполняющую нетрезвый балет, напоминающую кусок вяленого мяса, но счастливую настолько, что это затмевало собой все побочные факторы. – Шакира? Ты серьезно? – заверещала Аня, кажется, напрочь позабыв о недавнем состоянии. – Да. Это же наша песня. Капельки слез собрались у краев Анютиных глаз, готовые излиться нескончаемыми ручьями. Красочное видение предстало перед ней. Давнишняя картина. Уходящая вдаль полоса дороги, обвивающая крутые горы. Бурчание автомобильного двигателя. Адское пекло. Воздух плавиться. Стекла опущены полностью, но это нисколько не спасает положение. Вдохнуть полной грудью по-прежнему проблематично. Спасает только холодная «Кола» и газировка. Но кто обращает внимание на погоду, когда градус всеобщего веселья намного выше? Черный тонированный джип вмещает обе немаленькие семьи, и те, громко смеясь, шутя шутки, едут на природу. Аня с Диной отделившись от всех, забились в угол. Им лет по семь, не больше. За окном мелькают скалистые местности, покрытые зеленой растительностью, а из-за гама, разведенного взрослыми, не слышно собственных мыслей. Но звонкий голосок Дины прорывается сквозь всепоглощающий шум: она просит сидящего за рулем отца сделать радио громче. Тому лишь дай повод угодить любимой дочурке. Он крутит колесико для регулировки звука, и сладостный тембр Шакиры вытесняет все остальные голоса. Сидя на пассажирском кресле, Дина имитирует верхней частью тела резвые и обрывистые движения. В последствии, она объяснит, что научилась этому на кружке по танцам и что, занимались они там под эту же песню. Нюта в растерянности, ей жутко неловко. Но чем дольше она наблюдает за резвостью подруги, за тем, с какой энергией и азартом она проделывает замысловатые пируэты руками, лихо размахивает в разные стороны волосами, смеется, прибывая на своей волне и, совершенно не обращает внимание на все, что происходит вокруг, тем сильнее заражается ее состоянием. Песня играет по радио постоянно. Когда они, добравшись до места назначения, лежат на покрывале в тени исполинского дуба, жуют арбуз, слушают мычание коров, доносящееся со стороны располагающейся неподалеку фермы. Когда носятся друг за другом, в персиковых летних платьях, по маковым полям, прячась от воображаемого преследователя в зарослях кукурузы. Когда идут купаться на озеро, хотя им запретили, пока мужчины рыбачат, а женщины загорают на пляже. Плещутся в теплой водичке, ныряют с головой, и Нюта разглядывает кажущуюся мраморной, кожу Дины. Потом их ругают, чуть ли не высекают розгами. Но все эти моменты ушли бы в небытие, не запомнились, если бы не громыхающая на фоне колумбийская вокалистка, прилетавшая из отцовского джипа, любившего слушать музыку, так же как дочь: до гула в ушах. Беситься под нее было вдвое задорно. Многое изменилось спустя столько лет. Да, они повзрослели, стали другими людьми. Но эта песня – их песня – навсегда останется с ними. Ноги Нюты перестали ей подчиняться. Движимые неведомой силой, они перенесли ее в центр комнаты и пустились в пляс. Дина снова и снова ставила песню на повтор, а девушки безудержно танцевали. Аня поражалась активности подруги, недавно с трудом выговаривающей слова. Мрачные мысли покинули голову. Не осталось ничего, кроме безумного желания быть рядом с ней, наполняться ею, наполнять ее собой, проживать вместе каждое мгновение и молиться, чтобы они длились как можно дольше. Время стерлось. Реальность закружилась в ярком калейдоскопе. Обескураженная происходящим, Аня завороженно наблюдала за движеньями Дины – размашистыми, ленивыми, но знакомыми настолько, что она узнала бы их в самом бездарнейшем исполнении. Дежавю. Приступ ностальгии. Мысль о том, что она запомнила их, а значит они были связаны для нее с чем-то важным, приятной болью отдавалась в груди. Столько радости. А причиной этому один несчастный человечишка, чья жизнь в масштабах Вселенной не имеет ровным счетом никакого значения. Так приятно быть бесполезными вместе. Единственное, что не позволило им куражиться до потери сознания – физическое несовершенство. Кто мог подумать, что это будет так утомительно? Шакира все продолжала голосить, когда девушки, выдохшиеся, вспотевшие, легли на диван, переводя дух и каждая думая о своем. Аня подвинулась к Дине ближе, чтобы слышать, как колотиться ее сердце. Сбивчивое биение действовало на нее успокаивающе. Дина зевнула, прикрыв глаза и устраиваясь поудобнее, выбирала позу для сна. – Сейчас вырублюсь, - промямлила она. – Позвони Стасу. Он просил. Аня нахмурилась. Ну зачем? Все ведь отлично было. – Если он так сильно переживает, пускай сам наберет, - злобно ответила она. Дина приподнялась на локтях, устремив на подругу затуманенный взгляд. – За что ты так его не любишь? – еле выговорила она. Аня покраснела. Нет ничего очевиднее причины моей ненависти к нему. – Он грубый, - нашла она отговорку. Аня приготовилась вскочить и прыгнуть в окно, после того, как Дина расплылась в сладкой мечтательной ухмылке. – Разве это не сексуально? – спросила она так, словно речь шла об аксиоме. Аня искренне смутилась. – Мне всегда казалось, нежность и чувственность – вот что по-настоящему сексуально. – Все равно, я не понимаю…