There was never enough room on this stage for both of us

      Обычно.       Можно даже сказать, рутинно.       Каждый новый день не отличался от предыдущего:       «Накахара, тяни стопу!»       «Накахара, фаланга пальца»       «Ты хорошо постарался, Чуя»       «Скоро начнётся подготовка к отчётнику, не забывайте держать себя в форме»       «Накахара, не расслабляйся!»       «Назови мне хоть одну причину, почему я должен тебе верить»       «Я никогда не врал тебе»       Чёрт. Просто, блять, чёрт.       Какого хрена происходит?       Почему он продолжает делать вид, словно ничего не случилось? Словно ничего не было? Почему, как только Чуя кидает на него взгляд, Дазай его сразу же отводит, как будто сам не пялился на него несколько секунд назад? Почему, когда Чуя задевает его, проходя мимо в коридоре, Дазай молчит? Почему, когда Чуя почти рычит на него и оскорбляет, пытаясь задеть, Дазай просто поджимает губы и отворачивается? Почему, когда Чуя так отчаянно пытается завладеть его вниманием, Дазай так жестоко игнорирует?       А почему ты, Чуя, считаешь, что он не имеет на это полное право?       Да потому что!..       Почему?       Внутренний голос прав, когда говорит, что Чуя просто ребёнок. Что не привык к такой безразличности, что привык к тому, что его либо любят, либо ненавидят. Зачем же этот тупица Дазай выбрал что-то между? И почему Накахару это задевает?       От злости почти хочется заплакать. Хочется снести этот чёртов будильник, что трезвонит уже пять минут, а его всё никак не отключат. Неожиданно хочется врезать Акутагаве, который уже неделю достаёт его с какими-то странными тупыми вопросами. Хочется накричать на маму, которая всё время твердит, что им с Дазаем надо поговорить, надо всё обсудить, чтобы помириться, как будто они с Осаму ёбаные друзья. Хочется просто в объятья к Сигме, хочется попросить у него совета, чтобы унять эту бушующую тревогу в душе, он ведь точно знает, как поступить, он поможет.       По правде говоря, Накахара любил внимание. Любил, когда на него смотрят, когда им восхищаются или наоборот, когда его просто обсуждают, и он у многих на устах, но сейчас все эти перешёптывания за спиной просто омерзительны. Сейчас, в столовой, не хочется садиться за привычный центральный стол, поэтому подросток направляется почти в угол, ставя поднос с противной, но уже привычной, кашей на стол. Сигма, не удивляясь, садится рядом.       — Ладно, давай поговорим, — он перемешивает ложкой еду, смотря на друга.       — Я ничего не понимаю, — Чуя упирает лоб о ладони. Он просто устал. Замотался на вечных тренировках, его уже тошнит от уроков в школе, бесит Дазай, который уже минуту маячит по помещению столовой, не зная, куда сесть. Чуя отводит взгляд, устремляя его на собеседника напротив.       — Итак, сначала ты нашёл испорченный костюм, — Накахара кивает. — Потом Юан предположила, что это Дазай, — вновь кивок и быстрый взгляд на шатена, что наконец уселся и с явной скукой ест. — Но не могла ли это быть Юан?       — Что? — подросток чуть не подавился слюной от такого заявления. — С чего бы ей? Нет, это точно не она.       — Ты так уверен? — Сигма скептично приподнимает брови, отправляя первую ложку каши в рот.       — Да, это точно не Юан, — Чуя отчего-то слегка отворачивается, а кончики ушей едва заметно краснеют.       — Ладно, раз так, — тот пожимает плечами. Стало быстро понятно, что спорить насчёт неё нет смысла. — Тогда…       Сигма на мгновенье замолкает, почему-то хмурясь. А лицо у него такое, словно он узнал только что самую главную тайну человечества, и она его определённо не радует.       — Что такое?       — Никто ведь не может войти в комнаты, кроме хозяев.       — Ну-у… чисто теоретически — нет, а ключ всегда можно выкрасть, — Чуя делает вид, что не понимает, к чему клонит друг. Не хочет понимать, хоть на подкорке сознания, низкий голос сам нашёптывает ему этот неприятный ответ.       — А что, если это был Акутагава?       Ту-дун, блять.       — Аку? — голос случайно вздрагивает, а по рукам бегут мурашки. — Исключено, он же мой друг… мы с самого детства почти вместе и помогали друг другу, и…       — И так ли хорошо ты знаешь своего друга? — Сигма чуть наклоняет голову вбок, проникновенно смотря на парня. — Вы можете общаться хоть вечность, но всё равно остаться незнакомцами. Вот, Дазай, например: понятия не имею, что там у вас случилось, но то, что вы в какой-то момент стали отчего-то ближе, я заметил. Иначе парился ли ты сейчас по поводу вашей… ну, так назовём её, ссоры? Вы, вроде как, враги, но на врагов, если честно, совсем не тянете. Разве что на старых друзей, которые держат старые обиды и от того не общаются.       — Почему вы все так защищаете его?       — Кто «вы все»?       — Ты и мама. Она говорила мне примерно то же самое.       — Значит, не только я это вижу, — Сигма улыбается, кивая самому себе. — Суть не в том, что мы его защищаем, а в том, что в своей голове, где-то очень далеко, ты сам его защищаешь и хочешь верить, что он не виноват.       — Я запутался, — Чуя устало проводит руками по волосам. Он смотрит на Осаму, но тот вновь прячет устремлённый на него взгляд, улыбаясь какой-то девочке, сидящей рядом с ним.       — Давай так. Да, Дазай мудак. Но мудак он моментами. Ты же и сам понимаешь, что парень он хороший на самом деле, это вы просто постоянно собачитесь без причины.       — Давай только без упоминания про собак, — Накахара закатывает глаза, вспоминая, как шатен называл его своим псом.       — Дазаю не нужно это.       И Чуя почти скулит. Ну, почему они все так уверенны в нём? Они ли?       — И ты думаешь, что… что это был Аку? — Сигма вновь пожимает плечами, но в глазах видно, что он уверен. — Не думаю, что если я спрошу его об этом напрямую, он мне ответит.       — Можно подождать до следующего концерта и посмотреть, как он будет себя вести.       — Это слишком долго, я больше не могу ждать и терпеть, — Чуя отодвигает тарелку в сторону, так и не притронувшись к содержимому.       На это друг не отвечает и поджимает губы, смотря на приближающегося Рюноскэ. Парень подсаживается к Сигме и кивком отвечает на приветствия.       — Ладно, мне ещё готовиться, так что я пойду, — Чуя не хочет находиться в обществе Аку и после того, что сказал Сигма, от этого общества начинает особенно тошнить.       Ухмылка расплывается по лицу светловолосого, когда Накахара скрывается из поля зрения, выходя из столовой.       — Всё прошло по плану, да? Как хорошо, что они с Дазаем такие враги, всегда можно свалить на него, — Сигма поворачивается к другу. — Как же этот рыжий меня раздражает.       — Хорошо, — Акутагава удивлённо хмыкает и кивает.       — Что будешь делать дальше?       — Пока не решил, — он с подозрением пожимает плечами. — Хочешь помочь?       — Безумно. Этот Чуя бесит меня одним своим только присутствием. Но, какова ирония, он видит во мне своего самого близкого друга. Наивный придурок, — он закатывает глаза, ловя довольную полуулыбку Рюноскэ.       — Планирую как-нибудь подставить его перед балетмейстерами. Хочу, чтобы он навсегда потерял авторитет. А то эта выскочка скоро доведёт меня.       — Хм, не знаю, мне кажется, это довольно проблематичным, — Сигма сцепляет руки в замок. — Только если подкинуть ему какую-нибудь вещь и свалить на то, что он украл. Тогда он не просто потеряет уважение, но и вылетит из Академии, так ещё и пинок под зад дадут.       — С тобой приятно работать, — Аку вновь еле заметно улыбается.       Они кивают друг другу. Через несколько минут по помещению разносится звонок, повествующий о том, что обед закончен и пора вновь приниматься за работу. В столовой начинается небольшая толкучка, так как все учащиеся направляются к выходу, но даже среди этой толпы Сигма успел на мгновение встретиться с пронзительным взглядом Осаму. Он на это лишь усмехается.

***

      Если честно, шатен не особо помнит, как забрёл сюда. Он не гуляет по территории Академии, большинство времени в основном проводит в зале, репетируя номер и тренируясь, или в комнате, читая книги и немного расслабляясь. Но, оказывается, — кто бы мог подумать! — иногда поднять голову вверх бывает полезным, так много нового узнаёшь. Площадь Академии большая: как внутри, так и снаружи.       И гуляя по снежным тропинкам, Осаму случайно заходит дальше обычного и дальше положенного. На углу территории, оказывается, есть сад. Правда, кажется, заброшенный. Белая краска на единственной скамейке здесь облуплена, сквозь большую каменную плитку летом наверняка прорывается зелёная трава, а сейчас сухие ветки кустов покрыты снежным одеялом.       Дазай подходит ближе и садится на скамейку, запрокидывая голову к небу. Он вздыхает, и изо рта выходит пар. Шатен наблюдает за ним, специально делая ещё несколько более глубоких вздохов, внимательно смотря за тем, как этот пар устремляется вверх.       Тихо. Слышно только размеренное дыхание Осаму, из-за чего надоедливые мысли даже нечем заглушить.       Ему было грустно. Вот так просто и немногословно. Грустно. Отчего-то тоскливо и паршиво в душе.       Правда в том, что Дазай никогда не был с кем-то, он всегда был один. И даже если какие-то люди появлялись в его жизни, вносили каплю света и радости, то тут же исчезали, не давая Осаму успеть насытиться этим коротким мгновением света.       Его мысли не успевают перейти к Чуе, потому что уши улавливают глухой звук шагов по скрипучему снегу, но тем не менее шатен не спешит поднять голову и посмотреть на прибывшего. Ему сейчас настолько всё равно, кто это, хоть директор, да хоть сам отец. Впервые за долгое время так хочется просто побыть одному, и чтобы все оставили его в покое. Не пытались выяснить, как у него дела, и почему последнюю неделю он ходил как в воду опущенный. Не хвалили на репетициях и не удивлялись, как у него так идеально всё получается, говоря, что у него определённо талант. Какой к чёрту талант, если балет никогда не был его мечтой? И какой к чёрту талант может быть в спорте, где абсолютно каждый день нужно пахать и пахать. Осаму в глубоком убеждении, что никаких талантов не существует, что абсолютно для всего нужно трудиться. И тогда, и только тогда будет что-то получаться.       — Какого хрена?       Ироничный смешок всё же вырывается у Дазая. Этот голос он действительно узнает из тысячи.       — Я уже ухожу, — он опускает голову, устремляя уставший, потухший, но не безразличный взгляд на Накахару. — Не парься.       — Да нет, — как-то резко, но не грубо отзывается Чуя. — Не обязательно. В смысле, мне всё равно, можешь остаться.       Рыжий неловко пожимает плечами и садится рядом с Осаму.       — Это… типа «твоё место?»       — Типа, — кивает рыжий. — Я нашёл его прошлым летом и прихожу сюда, — он на пару секунд запинается, пытаясь подобрать нужные слова. — Иногда.       — Круто.       — Я называю его «Рощей», — зачем-то решает поделиться Чуя и смотрит на тёмное небо. — Моей Рощей.       — Могу я приходить сюда?       Дазаю кажется, что он тупица. И от этого странного, почти откровенного вопроса у обоих перехватывает на мгновение дыхание.       — Можешь.       Шатен почему-то улыбается.       — Какая красивая, тихая ночь. Как думаешь, разве звёзды и луна не прекрасны?       — Если честно, то у меня какое-то одно, почти расплывчатое пятно. Я не надел линзы, — Осаму неловко усмехается.       — Почему ты ничего не сказал? Мы сидим здесь уже почти десять минут.       — Я знаю, что тебе это нравится, поэтому не хотел портить момент.

Я хотел бы рассказать тебе всё, не чувствуя, что в тот момент, когда я заговорю, звёзды упадут с неба. Я думаю, что однажды ночью луна пожалела, что не может ходить по земле и чувствовать эту жизнь, эта мысль довела её до слез, и капля упала, пропитав почву её мистицизмом. Из этого меланхоличного цветка вырос ты. Меня вечно тянет к тебе, как Галактический прилив тянется к своей госпоже среди звезд. В этой жизни и в следующей, как космические эмиссары света, я всегда буду использовать свои слова, чтобы увековечить тебя.

      — Прости, что обвинил тебя. Ты не виноват. Я... я верю тебе.