7. Страхи
2 июня 2022 г., 22:12
Сколько себя помнит, Дазай всегда боялся темноты.
В детстве, когда он ложился спать, подолгу лежал в кровати и смотрел точно в потолок, в одну точку, ни на миллиметр в сторону. Потому что знал, если повернется на правый бок — его встретит вылезающая из-под кровати тёмная масса с жёлтыми глазами и широченной улыбкой-оскалом, если повернется на левый бок — наткнётся испуганным взглядом на тонкотелое существо с длинными руками и ногами и неестественно вывернутой на триста шестьдесят градусов головой. В дверном проёме его обязательно будет ждать маленькая девочка с красным, словно кровавым, мишкой в руках, плачущими глазами и жутко подрагивающими плечами, словно судороги от долгого смеха.
А потолок белый. Даже в кромешной темноте белый всегда остаётся белым. Поэтому Осаму смотрит вверх немигающим взглядом, старается игнорировать мрачные шевеления со всех сторон, чьи-то голоса, что шепчут ему неразборчивые проклятья, и надеется убедить себя, что это всё — ненастоящее.
Дазай ненавидит промежуток с двенадцати ночи до трёх. Когда-то он вычитал на одном тупом религиозном сайте, что именно в это время вся нечисть просыпается. С тех пор шатен не спит и смотрит — ровно в потолок, молясь, чтобы этой ночью он выжил.
В десять лет, когда истерики из-за приближающейся ночи, начали выходить за все рамки, Осаму начал засыпать с включённым ночником.
Кошмары не прекратились.
Дазай не засыпал раньше утра.
Боязнь темноты вошла в привычку.
И в одну из ночей он срывается.
Акутагава не выдерживает вечного света, и Осаму уходит из Академии. Выйти из здания, когда прозвучал отбой, конечно, сложно, но для шатена, знающего множество чёрных, потайных ходов — возможно. Он тихонько приоткрывает дверь комнаты, идёт в сторону пожарной лестницы и замирает. Потому что прямо тут, по левую руку — комната Чуи.
Что он делает? Сладко отсыпается или залипает в телефоне, листая ленту социальных сетей? А, может быть, разговаривает с Сигмой? И может ли Дазай, тихонько постучав, войти?
Он прислоняется ухом к холодной деревянной поверхности, прислушиваясь. Ничего не слышно. На мгновенье рука тянется к двери, чтобы отбить три едва слышных стука, но шатен вновь осекается. Нет. Ни к чему просто так его тревожить.
И Осаму тихо, словно мышь, так, чтобы никто из охранников не услышал, выходит из Академии.
Не нужно много слов и намёков, чтобы понять, куда он пойдёт, — конечно же, в место, где может дать себе слабину, отдохнуть, спустить маски.
Дазай садится на землю, игнорируя существование скамейки, лишь облокачивается на неё головой, задирая голову кверху. Весной наконец начинает светлеть раньше и от осознания того, что ночь от этого будто короче, становится легче.
Шатен прикрывает глаза и хмурится. В груди щемит.
Ещё одна причина, по которой тёмное время суток так ненавистно — мысли. Потаённые, грязные, страшные. Мысли, несдержанные дневной рутиной, людьми, разговорами. Мысли, которые не хочется озвучивать. Мысли, о которых не хочется думать ни на секунду. Мысли, которые, порой, так сложно сдерживать.
И он не сдерживает. Шепчет в пустоту и говорит сам с собой.
Самое худшее для Дазая во всей этой теме любви — это на самом деле любопытство по поводу вопроса: «любил ли меня кто-нибудь когда-нибудь?» Например, «кто-нибудь влюбился в меня?», «говорил обо мне со своими близкими?», «кто-нибудь запомнил мои действия, мои реакции?»
За всю его жизнь красота никогда не заставляла никого зарабатывать своё место в его очаге. Одно их слово, одна мысль, один навык, то, как они говорят, то, как они видят мир, заставляли шатена влюбляться в них. Люди становились красивее своими действиями в его глазах.
И он всё ещё задаётся вопросом, заставил ли он кого-нибудь влюбиться в него таким образом?
В кармане толстовки жужжит телефон — пришло уведомление, и Осаму устало достаёт гаджет, чуть морщась от яркого света дисплея.
Разочарованный вздох. Просто сообщение от игры.
Какой же абсурд.
Дазай грустно смеётся, потирая глаза пальцами. Он успокаивает истеричные смешки спустя пару секунд и с оставшейся на лице улыбкой продолжает тупо пялиться в смартфон. Глупая, навязчивая мысль шепчет, буквально заставляет зайти в диалог с Чуей. И он заходит. Смотрит на последнее сообщение ещё с недавних времён их поездки в Москву, где на вопрос рыжего «Где ты, кусок идиота, так долго шляешься?» говорит, что скоро придёт с тренировки в номер, так что Накахара может не беспокоиться, что этой ночью какой-нибудь маньяк убьёт его в подворотне. Чуя на это сообщение не ответил, но шатен точно уверен, что он, усмехнувшись, фыркнул на него, бубня что-то про то, какой же Дазай всё-таки придурок.
Чуя.
Осаму только сейчас понял, что они провели буквально неделю вместе. И всю эту неделю спали в одном номере. И Чуя ни слова не сказал, когда Дазай, чуть смущаясь, оставил включённым ночник над кроватью.
Интересно, смеялся ли он в мыслях над ним? Думал ли, что тот ведёт себя, как маленький ребёнок, который без света даже заснуть не может? Жаловался ли Сигме, что «глупый придурок» мешает ему спать?
Однако разве Чуя не из тех людей, которые лучше умрут, чем промолчат о том, что их не устраивает? Зная взрывной характер Накахары...
Неужели его молчание — это понимание? Принятие этого страха темноты? Принятие... Дазая?
Ещё одна причина, по которой Осаму тёмное время суток так ненавистно — мысли. Потаённые, грязные, страшные. Мысли, несдержанные дневной рутиной, людьми, разговорами. Мысли, которые не хочется озвучивать. Мысли, о которых не хочется думать ни на секунду. Мысли, которые, порой, так сложно сдерживать.
***
— Выверни и натяни ноги, — Дазай делает несколько шагов вперёд отходя от станка. — Зад собери и мышцы спины подтяни. Плечи расправь и опусти, — шаг вбок, тяжёлый вздох. — Темечко при прыжке что делает? Тянется вверх, я же говорил. Не тряси! — лёгкий удар по конечности. — Руками. И не дёргай, будь спокойнее. Ногами работай. Между двумя прыжками одно плие, — Осаму вновь отходит чуть назад. — Накахара, мать твою, придерживай корпус в перпендикулярном полу положении! — Я это твоё ассамбле никогда таким образом нормально не сделаю, — Чуя устало стонет. Они с Дазаем уже около получаса пытаются добиться идеального прыжка, потому что рыжий, по словам Осаму, делает не настолько идеально, насколько может. — И как тебя только в Академию взяли с такими ужасными данными, — Дазай закатывает глаза, усмехаясь. — Данные у меня отличные. Если ты не забыл, то я один из лучших учеников параллели наравне с тобой, — Чуя с осуждающим взглядом располагает руки на уровне груди. — Вот это меня унизили, — Осаму издевательски качает головой и становится в центр зала. — Смотри, как надо и учись. И Чуя смотрит. Смотрит и даже чуть-чуть завидует. Потому что Дазай он такой... такой идеальный. Такой хороший, что помогает ему; такой правильный, что все движения у него отточены, словно он занимается этим с года после рождения; такой прилежный, что ходит на все концерты и репетиции, не пропуская ни одной; такой усердный, старательный и трудолюбивый, что не было ни одного дня, когда он не оказался бы в зале хотя бы за полчаса до начала репетиции; такой... — Блять! — Накахара! — Осаму срывается с места, когда Чуя падает, сделав один шаг вперёд. — Ты чего, мать твою?! — Да не трогай ты мать мою уже, сука, — Накахара жмурится, опираясь рукой о плечо шатена. — Что случилось? — они аккуратно приседают вместе на пол. — Накахара, не молчи. — Да оступился я просто, — Чуя отпихивает чрезмерно тактильного и напористого Дазая и встаёт с пола, отряхиваясь. — Подвернул ногу, бывает, — пожимает плечами. — Что ты так напрягся, не понимаю. Как будто никогда не падал. — На ровном месте — точно нет, — Осаму злобно щурится. — Слушай, ты...? — Я уверен, блять, что я в порядке! — рыжий сердито рычит, оборачиваясь на него. — Я! — он замирает на пару мгновений, ловя на себе взгляд Дазая. Этот тупой, обеспокоенный взгляд, который Чуя так не хочет видеть. Просто... просто не смотри ты на него так. — Всё нормально, окей? Просто забудь и забей. — Ты уверен, что... — Я смогу сейчас заниматься, да, уверен, — рыжий вновь его перебивает и отворачивается, направляясь к выходу из зала. — Прекрати делать вид, что беспокоишься. И уходит, оставляя Осаму стоять одного посреди пустого зала. — Прекратить делать вид? — Дазай с удивлением повторяет его слова, еле слышно шепча под нос. — Прекратить делать вид... Он повторяет это вновь и вновь, словно мантру или какое-то заклинание, словно с каждым повтором он вникает в смысл сказанной фразы всё больше и больше, но нет. Не понимает. Не понимает он, чёрт возьми. Что он возомнил о себе? «Прекратить делать вид?» Разве не видел он, как дёрнулось тело шатена, когда Чуя покосился на прямой поверхности и рухнул вниз так, как будто его придавило пятитонным куском камня. Разве не заметил он, с каким беспокойством глаза Осаму осматривали тело Накахары, пытаясь найти на нём какой-то лишний синяк или повреждение? Разве не обратил внимание он, как поджались его губы и нахмурились брови, когда Чуя, еле встав, качнулся в сторону, едва не упав снова? И после этого он всё ещё считает, что может говорить Дазаю, который впервые за долгое время искренне забеспокоился за кого-то, «прекрати делать вид»? Сколько себя помнит, Дазай всегда боялся, что в нём кто-нибудь усомнится. И теперь самым большим страхом было то, что Чуя совсем в его страхи не верит.***
Отчётный концерт — он не то, что бы супер важный, хоть и название у него страшное. Лично Осаму в глубоком убеждение, что отчётник этот — так, чисто мамок с папками порадовать, у которых есть возможность купить билет в зал и посмотреть на своё чадо на сцене. Чуя же — наоборот, подходит к этому делу со всей серьёзностью каждый год. Увеличивает интенсивность и количество тренировок, чтобы быть в форме, и целыми днями на пролёт повторяет танец, чтобы точно ничего не забыть. И каждый раз со сцены он посылает лучезарную улыбку своей матери, которая каждый раз сидит стабильно на десятом месте четвёртого ряда и гордо задирает подбородок выше, когда её сын выходит в главной роли. А улыбка Дазая дежурна. Вымучена, устала, неискренна, совсем искусственна, потому что улыбаться ему некому. Потому что каждый раз он звонит отцу, говорит, что скоро отчётный концерт, просит прийти и оценить его, а Мори говорит, что придёт, обязательно придёт. Но за всё это время не пришёл ни разу. А на его месте был чужой человек, который снимал все номера, где выступает шатен и отсылал Огаю, словно отчёт. Сколько себя помнит, Дазай всегда боялся, что он окажется ненужным. И когда это всё наконец заканчивается, Осаму может выдохнуть спокойно. Может ли? Учебный год в Академии наконец окончен, совсем скоро, буквально через пару недель лето и, казалось бы, — ура! Однако если раньше единственное, что держало шатена — это нежелание возвращаться в холодные, неродные стены дома, где всё будет, как обычно: отстранённый, озлобленный отец; высокие, безжизненные потолки и стены; безэмоциональный, словно тупой робот, дворецкий. Это место совсем не чувствуется, как дом. Как место, куда хочется возвращаться даже самыми приятными тёплыми вечерами. Теперь же от ухода из Академии на летние каникулы Дазая ещё держит и... Чуя? Да, Чуя. Тот самый глупый рыжий Чуя, к чьим рукам хочется прижиматься, когда они гладят по голове. В чьи глаза хочется смотреть и ни на что больше не отвлекаться. Тот самый Чуя, с которым хочется сидеть в саду, укрывшись пледом и вместе отмахиваться от пролетающих мошек или смотреть на звёздное небо, шепча что-то про астрологию и бесконечность вселенной. Тот самый Чуя, который сейчас стоит посреди пустой сцены и безжизненного зала и тяжело дышит, оттачивая прыжки. — Можешь расслабиться, Накахара, мы уже вроде закончили, зрителей нет, — Осаму усмехается, подходя ближе. Он останавливается и устремляет искренний взгляд на шатена, продолжая загнанно дышать. К удивлению Дазая Чуя вдруг делает несколько больших шагов и останавливается прямо напротив него, неожиданно оставляя между ними несколько сантиметров. — Ты, — Чуя соприкасается с ним носом, заставляя Осаму испуганно отойти немного назад. Но рыжий подходит вновь, желая что-то сказать. — Сегодня ты... — Что происходит? — Дазай хмурится, бегает глазами по красному лицу напротив и судорожно пытается понять, что вдруг нашло на его врага. — Знаешь, — он на мгновение зажмуривает глаза. — Сегодня ты был самым красивым на этой сцене. И целует. Целует так нежно, так отчаянно, так, словно если не сделает это сейчас, то что-то внутри него рухнет, оборвётся, сломается навсегда. Осаму замирает, раскрывая глаза в неверии, слегка сводит бровки домиком. И отвечает.Сколько себя помнит, Дазай всегда чего-то боялся.
Но теперь, когда он целует Чую, то чувствует, что не боится совсем ничего.
Потому что Чуя всегда рядом и защитит его от всех страхов, которые только могут возникнуть в голове.
Потому что они... любят друг друга?
И до тех пор, пока все звёзды не вымрут, я буду распят за искренность своей любви.
Мы боимся. Мы боимся совершить какой-то поступок. Боимся позвонить, боимся поговорить, признаться в чём-то. Мы всегда чего-то боимся. И поэтому так часто проигрываем. Не надо. Не бойтесь своих желаний. Не бойтесь говорить о том, что вы чувствуете. Молчание ломает судьбы.
Примечания:
я потеряла значение слова страх, пока писала и бетила эту главу
