Dedicado a Max

Некоторые мексиканцы учат своих сыновей и племянников готовить, некоторые чинить старые машины. Гектор Саламанка же преуспел в том, чтобы настроить своих детей и племянников против окружающего мира. Методично избивал их и каждый такой удар был жизненно важным уроком – свидетельством огромной любви Гектора Саламанки. Вот такой он был человек, этот Гектор, кроме того, что он был самым беспардонным, развратным подонком. Он проследовал к бару неспешно. И будто продолжал слушать спиной, о чем разговаривают. – Где ты учился химии? – дон Эладио продолжал, все так же обрисовывая в воздухе вопрос своим стаканом. – Я учился в университете Сантьяго, – послушно ответил Максимино, перечислив специальности, по которым имел дипломы. И аккуратно добавил, – Густаво оплатил мое обучение. На что у дона Эладио была притворственно-восторженная реакция. Но Максимино настойчиво, спокойно и уверенно, насколько мог, продолжал рассказывать о преимуществах изготовления метамфетамина в Мексике. Каждое свое слово он произносил так, будто хотел, чтобы каждое из них проникло гулом в уши и сердце дона Эладио, и тот, наконец, обрел панорамное зрение. Перестал быть таким узколобым закостенелым старым мексиканским консерватором. Ведь такое упрямство совсем не вписывалось в отчаянный план двух молодых чилийцев. «Повара» и «бизнесмена». Которые очень зря не прониклись уважением к тому, что Эладио все же был человеком «старой закалки». – Скажи мне вот что… – дон Эладио улыбнулся самой томной улыбкой и развел руками, – если ты – повар, то зачем мне он? Могло ли в Мексике стать более жарко, чем было? Определенно да. Максимино пропустил сердцем пульсары подозрительности. Костяшки его пальцев побелели, на ладонях и на висках выступил пот. Тут же он одернул себя, поняв, что он продолжал клевать на дешевое дружелюбие, когда Густаво уже давно сидел и молчал. Никакого дружелюбия не было – не было даже и близко. И теперь все было похоже на то, что они угодили по собственной воле в сети, из которых нужно выпутаться. – Сеньор… – примирительно произнес Максимино, будто пытался успокоить сумасшедшего. – Ты – бизнесмен. Зачем мне вести дела с тем, кто меня не уважает? Кто барыжит под моим носом без моего разрешения? Кто заманил меня на встречу манипуляцией? Это уже был настоящий дон Эладио. Опасный и бессердечный. Не прощающий ошибки никому, даже самым юным глупцам, если те поступили неправильно, неуважительно к нему. Поэтому дону Эладио стоит лишь свистнуть, и вся Мексика будет лизать ему пятки. А он действительно оскорбился от такой наглости. По его мнению все должно было работать на его непоколебимый имидж человека, которого все боятся и уважают. А какие-то два самозванца посмели держать его за дурака. – Зачем ты мне нужен? – Эладио смотрел на Густаво, не отводя глаз. Болезненно-бледное лицо Максимино становилось еще бледнее. Он виновато закусил губу. И уставился на своего друга тоже. Был уверен, что Густаво со своими безукоризненными манерами дипломата найдет нужные слова, чтобы объясниться. – Дон Эладио, пожалуйста. Я ничего не продавал. Прошу прощения, если оскорбил Вас способом, которым добился этой встречи, – от напряжения каждая мышца на лице Густаво искажала его. Он старался подбирать слова, как сапер на минном поле выверяет каждый свой шаг. От волнения отхватить пулю между глаз у него затрясся голос. Максимино с укором покачал головой и перевел взгляд, вглядываясь далеко за горизонт. Укор был в первую очередь самому себе за такую глупость и такое безрассудство. Винить кого-то кроме себя честный Максимино не мог. – Я лишь взял инициативу в свои руки. Я не хотел вас оскорбить, – почти жалостливо добавил Густаво к своим словам. Отблеск зла в глазах дона Эладио не отступал. – Дон Эладио, я знаю Густаво как брата, – с пылом страсти, теряя разум в мгновении, заговорил Максимино. Теперь он не пытался обуздать свои мысли, с надрывом умоляя, – он – достойный человек, самый преданный из всех, кого я знаю. Непробиваемая злоба читалась на лице Эладио. Он был неумолим, непреклонен и все больше и больше свирепел. Слова Максимино не долетали до его сердца. Совсем не радостно он воспринял эту потрясающую идею двух молодых людей, поведение которых счет возмутительным фиглярством, и желание прижать за хвост братьев-цыплят читалось на его крайне недовольном лице. – Просто простите ему эту маленькую ошибку… Просто простите. Шумом в ушах Густаво звучал голос Максимино – так близко, но казался таким далеким. Он замер, глядел перед собой – и ничего не видел. Это чувство горького исхода подкатило к горлу, звенело в ушах, душило все мысли, все слова. И тут раздался выстрел. Гас подумал, что это его конец. Но почему-то он все еще здесь – на белоснежной вилле дона Эладио. Было, конечно, что-то райское в этом месте, но это точно не библейский рай. Иначе почему эти мексиканские наркобоссы все еще перед ним. Но все казалось по-прежнему таким живым, таким теплым. Если он умер, а он решил, что он умер, то, может, настоящий он уже лежит на земле, а то, что видят его глаза – это видит не он, а его душа. Гас дотронулся до своей щеки. Движение было как прежде легким, осознанным. На руке он увидел кровь. На своей подвижной, ощутимой руке. Воздух на вкус стал железным. Что-то не так было с этой смертью. Он вспомнил про Максимино, с которым не успел даже попрощаться, своим самым дорогим другом. И действительно не успел. Только не потому что умер сам. А потому что умер Максимино. Густаво медленно повернул голову и с ужасом осознал, что эта кровь — вовсе не его, а кровь, струей сочащаяся, как из дыхалки кита, из простреленной головы Максимино, испачкавшая все вокруг. Всего лишь одно мгновение и ясные, наполненные жизнью, озорством и проницательностью глаза Макса погасли навсегда. Смерть — это иногда так незаслуженно, слишком рано. Это пустота, что навечно остается в груди. "Не умирай" — подумал Гас. Иначе я всю свою жизнь возненавижу. Но тело с неподвижными стеклянными глазами рухнуло прямо у блестевшего на солнце бассейна. И теплая кровь полилась в прохладную воду, окрашивая ее в алый цвет. Было невозможно осознать, что здоровый, счастливый, сильный человек мог умереть так легко и так быстро. Вот так обыкновенно, от пули в висок. Что смерть поджидала его так близко, сидела рядом с ним, а он и не знал. Гасу показалось, что сейчас словить пулю самому — это даже не страшно, напротив, это было бы единственным, что смогло бы унять чувство боли. От которого он по-настоящему обезумел. И настоящая смерть была бы менее болезненная, чем та не физическая смерть, которая наступила. Стреляющим в Максимино оказался Гектор Саламанка. Он равнодушно смотрел на случившееся. Для него убитый Максимино был просто обычным куском мяса, телом, которое вскоре разложится на части. Очередной способ получения дофамина в крови — безжалостный, нечеловечный поступок. Но все же такой человеческий. Ведь только человек может убить преднамеренно, не из чувства голода. А чтобы показать другому человеку, что стоит бояться. Густаво набросился на Гектора, готовый сам умереть, а если посчастливится, еще и разбить Саламанке лицо перед своей смертью. Но тут же был крепко схвачен подсуетившимся Хуаном Болсой. Драгоценного благодетеля из которого не вышло совсем. Самым безжалостным и унизительным образом Гас был уложен головой у бассейна, напротив безжизненного тела блестящего химика и прекрасного повара Максимино Арсиньеги. Его мертвые открытые глаза смотрели прямо на Густаво и в то же время — в никуда. Гас жадно хватал воздух ртом, никакого мужества не хватало ему не пасть духом и не обезумить от горя. Он начал дергаться, пытаясь освободиться, но поверх боли в мозг просачивалось оцепенение. Отчаяние и чувство опустошенности разрывали грудь, а он все изгибался и гнулся, пока совершенно не обессилел. И как теперь хотелось, чтобы все это было лишь плохим сном. Отменить эту реальность, начать другую. Но проснуться от этого кошмара сквозь удушающую боль было невозможно. С этого момента Гас горько вкусил жестокий мир быстрых наркоденег, не волшебную сказку про лёгкий заработок, а ужасающую реальность про людей, у которых нет сердца. Свои сердца они давно обменяли на торг за килограмм, на «ничего личного», на закопанные тела на заброшенных фермах, кровавые пятна, въевшиеся в кожаные сиденья автомобилей. Но самое ужасное было то, что он втянул в этот мир юного Максимино, который так любил свою нелегкую жизнь и так хотел жить, несмотря на все трудности, воодушевляя, поражая своей непоколебимостью. Как заставляет восхищаться собой всех вокруг человек, который строит планы на будущее, зная, что у него рак костного мозга. В этой реальности Максимино больше не было. И всего, что его беспокоило, что он любил, о чем мечтал, чего желал — тоже больше не было. Дон Эладио утратил всю свою елейность. Он склонился над Гасом и в голосе его звучал холод. Остальные — Гектор и Хуан — тоже окружили его. Они наслаждались беспомощностью и потрясением человека, который возомнил о себе слишком много и был проучен самым жестоким образом. Уроком, который он точно никогда не сможет забыть. — Знаешь, почему он мёртв, а ты все ещё нет? — Эладио склонился над Гасом и его слова звучали очень болезненно. Цепочка-медальон, свисающая с шеи, зазвенела, — потому что я знаю, кто ты. Но не забывай. Здесь тебе не Чили.