Переплетение

      Если на празднике в тот злополучный день все передавали и впитывали энергию радости, то сейчас, казалось, энергия напряжения впитывалась самой атмосферой, а источником был Фьор. Наверное, чувствуя его душу и быстро стучащее сердце, погода смиловалась над ним и призвала к отступлению дождь и грозу.       Это был третий час ночи и, будь Фьор адекватным человеком, никто бы на улицу не вышел. Оставалось надеяться, что Лауритц, спустя столько времени, сил, продолжал быть совой, ночью наслаждаясь жизнью, а днём отсыпаясь.       Внизу никого не было. Семейство спало. Поэтому не составило никакого труда выйти через главную дверь и уже пешком направиться по склону горы. Адрес, который дала Сакса, был хорошо знаком — дом Сайеров уже которое поколение. Значит, как минимум один из семьи так и не покинул города, оставаясь в его тисках.       На какое-то мгновение промелькнула мысль, что это из-за него Лауритц продолжает сидеть здесь. Но разве он такой? В воспоминаниях это вольный, чудной паренёк, не зависящий от кого-либо. Даже от Фьора. Он никогда не имел выбора, потому что не ставил варианты перед собой. Он ставил перед другими, словно насмехаясь над их дальнейшей растерянностью и непонятливостью.       А ещё он был спасателем. Борец за справедливость и ненавистник обратного ей явления.       Выражение лица Фьора, когда его путь кончатся у дома, сложно объяснить. Он не понимает.       Заросший двор, с одной только протоптанной тропинкой, сломанные ворота, одно из окон разбито. Внутри горит свет, но не ярко.       Тусклый тёплый оттенок озаряет только то, что внутри, и не придаёт никакого счастья или же нежности. Наоборот, почему-то становится холодно и грустно.       В этом свете мелькают тени, такие же тусклые и мрачные. Хотя оттуда слышится смех — глухой и сиплый. Что там происходит? Ни один из звуков не похож на Лауритца. Никакой. Абсолютно.       Фьор осторожно подходит ближе, минует заросли и останавливается у приоткрытой двери. Отсюда уже слышна музыка. Не громкая и до дрожи странная. Почему-то появляется желание уйти, становится уже страшно. А точно ли там Лауритц?       — Не зажига-ай, рано! — доносится изнутри. И через хрип, сиплость узнаются нотки того самого некогда звонкого голоса.       Резким движением Ютул толкает дверь и заходит внутрь. Людей немало. И от их вида тошно.       Накуренные, пьяные, полуголые, расхаживающие от стены к стене в лёгком танце, не имеющем никакой связки. А на диване вдоль стены, в одних лишь широких штанах, сидит он.       При взгляде на него Фьор пытается понять что именно не так. В одно время перед ним всё тот же Лауритц, но в другое — иной. Отросшие тёмные волосы, татуировки по всему телу и сделанные явно не профессионалами. На пальцах, как и раньше, кольца, на запястьях — браслеты. Несколько шрамов непонятного происхождения. И единственное, что точно было неизменно — блеск в его глазах.       — Лауритц… — шепчет себе под нос Фьор, не отрывая глаз от картины. Он метается между тем, чтобы сказать какой же тот красивый и тем, чтобы возмутиться происходящим.       Его шёпот нельзя услышать через все эти звуки, но этого не надо, чтобы хозяин дома обратил внимание на вошедшего.       Не убирая своей улыбки с лица, совершенно не изменяя своей интонации, Лауритц радостно закуривает сигарету в его руке.       — Фьор-р-р, — мурчит он привычным голосом. Голосом из прошлого. — Какими судьбами, Фьор-р-р?       Дрожь по коже. Мурашки. Становится очень плохо. Дыхание сбивается, хочется его контролировать, но не получается.       Фьор падает медленно. Его глаза закатываются, прежде чем веки опустятся. И в голове, под ритм сердца, запульсируют виски.