Глава 21. Натаниэль
23 апреля 2022 г., 21:44
Когда Натаниэль проснулся, в комнате было темно. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к окружающей обстановке, к комнате в общежитии, которая выглядела так похоже на его собственную, но с другой кровати и без утешительного веса Жана за спиной.
Он смутно осознавал, что на нем одежда Эндрю, смесь яркого оранжевого тренировочного снаряжения и неизменно черного гардероба Эндрю. Натаниэль не мог его судить — он почти не сменил свою черную одежду из Гнезда, хотя всегда старался носить хотя бы один предмет одежды не черного или кроваво-красного цвета.
Сам Эндрю свернулся калачиком на полу рядом с кроватью, светлые локоны волос торчали из-под куртки Ники. Будильник сообщил ему, что он проспал около двух часов — ему пора возвращаться в свое общежитие до наступления ночи. Несмотря на то, что Натаниэлю хотелось как можно дольше сохранить умиротворенное выражение на лице Эндрю, он чувствовал себя не совсем в своей тарелке, просто наблюдая, как тот спит.
— Эндрю, — едва слышно прошептал он, но это вызвало бурную реакцию.
Он рывком проснулся и потянулся под подушку за ножом жестом, который был слишком хорошо знаком Натаниэлю. Потребовалось несколько секунд, чтобы помутнение в его лесных глазах рассеялось, и он опустил руки. Натаниэлю стало интересно, почему он спит в такой оборонительной позе, закрыв лицо руками — он научился доставать оружие еще до того, как научился говорить, живя с отцом, а затем с Рико.
Эндрю, казалось, понял, о чем он думает.
— Мне не нравится, когда меня будят.
Натаниэль свесил ноги с кровати и не упустил того, как за ним проследили карие глаза.
— Мне тоже. Обычно, когда меня будят, это означает нож к горлу или крики Жана.
— Больше правды? Не выдавай себя слишком сильно, Нил. Однажды ты обнаружишь, что ничего не осталось, — у Натаниэля было чувство, что Эндрю говорит не о нем.
— Я отдаю это тебе, Эндрю. Ты будешь здесь, чтобы вернуть его.
Эти лесные глаза пристально смотрели на него.
— Ты, кажется, ужасно уверен в этом. Будущее — это не то, что ты можешь обещать — «всегда» недостижимо. Твои надежды на будущее не являются истиной; истина неопровержима и не запятнана предвзятостью. Восход солнца, Натаниэль, и смерть — вот истины.
Натаниэль едва мог дышать, глядя в эти медовые глаза.
— Возможно. Но я могу надеяться, не так ли?
— Надежда бесполезна, как и сожаление. Важны люди и слова. Не давай мне надежду, когда ее так легко отнять. Дай мне что-то реальное.
Было так легко смотреть на него, на то, как уличный фонарь светит в открытое окно, освещая пряди волос Эндрю, словно налитые золотом.
Эндрю усмехнулся.
— Не смотри на меня так.
— Как?
Ему показалось, что он что-то упустил, когда Эндрю ткнул пальцем в его щеку и оттолкнул его лицо.
— Я тебя ненавижу.
На лице Натаниэля появилась улыбка — настоящая, мягкая и полная веселья.
— Я знаю.
Это было заявление, которое он часто слышал после нескольких недель сидения на крыше и обмена словами обо всем и ни о чем. Эндрю оскалился в улыбке.
— Я могу столкнуть тебя с крыши.
— Я бы утащил тебя с собой.
Это было признание вины — он позволил себе заботиться, и теперь это было не то, что он хотел отпустить. Натаниэль был знаком с опасными вещами, и это определенно было опасно — он чувствовал, что сгорает каждый раз, когда видел, как Эндрю блокирует гол, или напрягается на тренировке, или выпускает струйку дыма, который пах так дурно, но в то же время пах им. Это было опасно, но это было и самое безопасное, что Натаниэль когда-либо чувствовал — здесь, в пустом общежитии, с Эндрю, сидящим рядом с ним, бока слегка соприкасались, когда их тела были прижаты друг к другу.
Он сказал правду, и Эндрю начал говорить.
— Я говорил тебе, что у Кэс есть сын, Дрейк. Он слишком любил маленьких светловолосых мальчиков, которые не могли дать сдачи.
Эти слова не сразу уложились в голове Натаниэля. Он не любил ни жалости, ни сочувствия, и у него было чувство, что Эндрю все равно не оценит этого, но в одном он всегда был хорош — в ножах.
— Я могу избавиться от него, если хочешь.
Эндрю неопределенно покачал головой.
— Он вернулся в морскую пехоту после того, как я ушел оттуда. Погиб в Ираке.
— Хорошо, — это слово повисло между ними. Они не были такими, как Рене, которые могли прощать. Они были людьми, которые могли сделать что-то с грехами, с которыми им пришлось столкнуться, наконец, после целой жизни беспомощности.
***
Натаниэль не позволил мужчинам увидеть, как он напрягся. Он закрылся маской улыбки, спрятавшись за личностью, которая не позволяла ему ни вздрагивать, ни плакать, ни паниковать. Сейчас он был Натаниэлем Веснински, а Натаниэль Веснински не показывал слабости, потому что ее выбивали из него восемнадцать лет. Он часами отвечал на одни и те же вопросы, но сформулированные несколько иначе, и давал одни и те же ответы, но сформулированные несколько иначе. Нет, сэр, он понятия не имел, что его отец работал на Морияма. Нет, сэр, он не знал, кто такой Ичиро, или как его мать достала поддельные документы, или как его отец справился с офицером под прикрытием, которого он обнаружил, выдавая себя за шеф-повара. Он знал, что Эндрю находится за дверью, а Жан будет рядом, чтобы провести нежными пальцами по его волосам, поэтому он врал сквозь зубы и улыбался до боли в челюсти, ложь кружилась в воздухе и сплеталась в сложную паутину, которая, как он был уверен, выдержит любую проверку. ФБР хотело поместить его в программу защиты свидетелей. Это было то, в чем он сейчас не нуждался. У него была команда, дом и блондин с карими глазами, который каждым своим действием говорил ему не сдаваться. Но об одном он все же попросил. Он подписывал бумаги, ставил галочки и черкал по пунктирным линиям, пока Нил Джостен не стал реальным человеком. И когда ФБР ушло, а Эндрю вошел, единственное, что он смог сделать, это улыбнуться, по-настоящему улыбнуться, потому что Нил Джостен не был несбыточной мечтой, и Нил Джостен никуда не собирался уходить. И когда Эндрю спросил «Да или нет?», Нил только и мог, что скандировать «да, да, да, да, навсегда да», потому что это был Эндрю, и он наконец-то был в безопасности.
