Moments

Ричард — плохой муж. Так, по крайней мере, считает он сам. Так, наверняка, считает Адам, сухие отчеты которого в последнее время — единственный источник информации о том, как прошёл день Джессики. Ричард даже думает, что не зря усмирил свою ревность и назначил Хьюза телохранителем жены. Их поездки на мотоцикле, которые Ричард не одобряет, и уроки самообороны, которые он считает излишними, помогают Джессике хоть чуть-чуть отвлечься от мыслей об одиночестве в чужой стране. — Рич, она скоро забудет, как ты выглядишь, — неодобрительно качает головой Адам, в очередной раз застав друга в его кабинете далеко за полночь. Ричард дёргает плечом и молчит. Ответить ему решительно нечего. Вот уже неделю они видятся с женой только на официальных мероприятиях, а поговорить удается и того реже. Ричард уходит из спальни, когда Джессика ещё спит, а возвращается — когда уже. И дело совсем не в том, что она слишком любит поспать. — Ты меня вообще слушаешь? — возмущённый голос Адама вырывает его из невесёлых мыслей. Ричард поднимает на него рассеянный взгляд, и Адам закатывает глаза, понимая, что тот пропустил его пламенную тираду о том, что он ведёт себя, как последняя свинья. — Она недавно смотрела расписание рейсов в Нью-Йорк, — мстительно сообщает ему Адам, запоздало вспомнив, что обещал Джессике не рассказывать об этом её мужу. — Понимаешь, что это значит? Не дожидаясь ответа, направляется к выходу из кабинета, оставив друга обдумывать сказанное. Ричард провожает его взглядом и долго смотрит на захлопнувшуюся дверь. Понимает. И что это значит. И почему. И кто в этом виноват. Он переводит взгляд на внушительную стопку документов, оставшихся непросмотренными, и со вздохом отодвигает её в сторону. Работать после слов Адама он всё равно не сможет. Он захлопывает ноутбук, не слишком заботясь о том, чтобы выключить его нормально, и выходит из кабинета под неодобрительным взглядом матери с портрета на стене. Собственные шаги раздаются слишком громко в пустых коридорах, и Ричард неосознанно старается идти тише, сам не зная, кого боится разбудить. Спальня встречает его приглушенным светом бра и ароматом духов Джессики — что-то сладкое и до боли родное. Сама Джессика спит на заправленной кровати, свернувшись калачиком и обнимая его подушку. Сейчас она выглядит не королевой и не дерзкой студенткой, которая когда-то свела с ума принца и его телохранителя одной только улыбкой. На этой огромной кровати она кажется маленьким котёнком — беззащитным и очень одиноким. И Ричарду становится почти физически больно от этой картины. Он садится на край кровати, осторожно касается кончиками пальцев её щеки, убирая светлый локон с лица. Джессика вздыхает во сне и сильнее стискивает подушку, зарываясь в неё носом. Ричард откидывает покрывало с другой половины кровати и, почти не дыша, переносит жену вместе со злосчастной подушкой, не рискуя забрать ту из её рук. Накрывает её одеялом и рассеянно оглядывается в поисках диванной подушки для себя. И только сейчас замечает на прикроватной тумбочке записку, сложенную гармошкой. «Разбуди меня, если не дождусь». Ричард грустно улыбается, найдя на тумбочке ручку, пишет ответ и возвращает записку на место. Будить её он, конечно же, не собирается. Вместо этого, ложится рядом и, притянув Джессику к себе, зарывается носом ей в волосы, вдыхая аромат вишни. Она, наконец-то выпустив свою подушку из рук, перехватывает его ладонь со своей талии и сжимает его пальцы. И этот жест отдается щемящей нежностью в его груди.

***

Джессика просыпается одна. Сейчас уже и не вспомнит, когда это было иначе. Разве что, в медовый месяц? Ах, да, его же у них не было. Максимум, медовый день, который новоиспечённый король разрывался между ней и телефоном. Она со злостью пинает подушку и откидывает одеяло, которым её укрыл «заботливый» муж, — единственное доказательство того, что он всё-таки выбирается из своего чёртового кабинета. Интересно, в котором часу это было? Около часа ночи она ещё не теряла надежды его дождаться. Даже дурацкую записку ему оставила с просьбой разбудить. А он на неё даже не обратил внимание. Интересно, а отсутствие самой Джессики он бы заметил? Джессика, хватает со стола сложенный лист и комкает в пальцах, но останавливается, вдруг замечая текст, написанный совсем не её корявым почерком. Она, почему-то, дрожащими руками распрямляет записку и пробегает взглядом по идеально ровным строчкам. Несколько раз перечитывает последнюю фразу и, чуть не плача, прижимает лист к груди. И это его «люблю тебя, мой котёнок» вдруг становится весомой причиной отказаться от идеи улететь к маме на день благодарения. Джессика по-детски шмыгает носом и, решившись, тянется к телефону, отменяя бронь на самолёт. Потом она долго крутится перед зеркалом, выбирая платье на праздничный семейный завтрак. На полноценный совместный обед или ужин, как обычно принято у нормальных людей, у королевской семьи просто нет времени. Странно, что им удалось собраться всем вместе хоть с утра. За этими размышлениями Джессика, наконец, останавливается на светлом, почти домашнем платье — слишком простом для королевы, но именно поэтому в нём легче дышится. Тщательно расчёсывает волосы, прикидывая, какую прическу сделать, но в итоге оставляет их распущенными. Кисло улыбается своему отражению в зеркале и выходит из комнаты, надеясь не заблудиться в этих лабиринтах по пути в малую столовую. К её удивлению, Джессика приходит последняя. Она нерешительно мнётся на пороге и всё-таки произносит: — Прошу прощения за опоздание, я не хотела всех задерживать. — Ну что вы, Ваше Величество, королевы не опаздывают, королевы всего лишь задерживаются, — Леонард расплывается в широкой улыбке, от которой у Джессики предательски краснеют уши. Ричард бросает на брата предупреждающий взгляд и тепло улыбается жене, сам отодвигая ей стул: — Ты не опоздала, это мы пришли раньше. Джессика посылает ему благодарную улыбку и садится рядом, неосознанно прижимаясь к его плечу. Ричард не отстраняется. Иногда касается её спины, будто случайно задерживая ладонь на её лопатках. И это, пожалуй, самое интимное, что было между ними в последние недели. Завтрак проходит почти сносно. Леонард рассказывает о своей поездке в Венецию. Бывшие король с королевой делятся планами отправиться в отпуск в холодную Россию, чтобы насладиться морозом и снегом, которых в Сагаре в последние годы почти не бывает из-за глобального потепления. Ричард, вставляет редкие комментарии, уже не скрываясь, устраивая ладонь на колене жены. Джессика жмётся к нему ближе, наслаждаясь редкими мгновениями близости и игнорируя ехидные взгляды Леонарда. Слушая вполуха разговоры, ковыряет ложкой тыквенный пирог, радуясь, что на неё никто не обращает внимание. Поэтому, когда Генри между делом с улыбкой интересуется, когда же они порадуют их внуками, вздрагивает и выдаёт, не подумав: — Это был бы второй случай непорочного зачатия в истории. Генри не давится клюквенным морсом только благодаря своей многолетней выдержке, и даже умудряется сохранить невозмутимое выражение лица. Леонард не слишком старательно прячет ухмылку, а Виктория, как кажется Джессике, понимающе улыбается, опустив взгляд в свою тарелку. Джессика, осознав, что натворила, медленно переводит взгляд на Ричарда, в глазах которого вместо злости или стыда, вдруг видит только боль и вину. Ей хочется откусить себе язык за такие слова и она, опустив глаза, шепчет: — Простите, Ваши Высочества, это было грубо. Перед мужем она извиняется молча, сжимая его ладонь дрожащей рукой. Ричард никак не реагирует, и Джессика едва не плачет от отчаяния. Леонард не слишком удачно пытается разрядить напряжение, предлагая помолиться, за что получает недоумевающие взгляды родителей и нервный смешок, находящейся на грани истерики Джессики. Ричард посылает ему нечитаемый взгляд и оборачивается к жене: — Ты наелась? Джессика поспешно кивает, мечтая поскорее уйти отсюда. Ричард ровным голосом благодарит присутствующих за завтрак и, пожелав всем хорошего дня, берёт её за руку, выводя из столовой. Джессика, пробормотав не то прощание, не то очередные извинения, покорно плетётся за ним, почему-то совершенно не радуясь, что они, наконец-то, останутся наедине. Она малодушно надеется, что он, как обычно, свернёт в сторону своего кабинета и даст ей возможность порыдать в подушку или всё-таки сбежать к маме. Но Ричард не оправдывает её ожиданий, сворачивая в сторону их спальни, всё так же сжимая её ладонь. — Мы что, идём делать твоему отцу внуков, чтобы не шокировать народ непорочным зачатием? — не выдерживает Джессика и тут же прикусывает язык, не решаясь поднять на мужа взгляд, опасаясь увидеть в его глазах вновь ту ядерную смесь боли и вины. Лучше бы в них была злость. Ей даже хочется, чтобы он разозлился, может быть, даже накричал. Чтобы у неё была хоть какая-то причина перестать цепляться за этот брак, в котором она так одинока и несчастна. На самом деле, причин у неё предостаточно. И все они разбиваются об одну-единственную — она всё ещё его любит. И ей очень хочется перестать его любить, чтобы не мучить ни его, ни себя. Но Ричард не злится и не кричит. Он молча открывает дверь их (их ли?) спальни и пропускает её вперёд. Джессика забирается с ногами на кровать и неосознанно тянется к его подушке. Утыкается в неё лицом, вдыхая аромат его парфюма, который всегда её успокаивает. Иронично, что сам Ричард сейчас внушает всё, что угодно, кроме спокойствия. Он садится рядом с ней на кровать, оставляя между ними пространство, и Джессика не знает, что хочет сильнее — прижаться к нему или оттолкнуть. — Прости, — глухо шепчет она в подушку, не поднимая на него глаз. Ричард долго молчит. Смотрит в одну точку, куда-то поверх её плеча, будто собирается с мыслями, и Джессика почти уверена, что сейчас он снова скажет что-нибудь нейтральное, осторожное, удобное — как всегда. Поблагодарит за терпение, пообещает найти на неё время, а потом опять исчезнет в своём кабинете. Но он вдруг тяжело выдыхает и медленно проводит ладонью по лицу. — Это я должен извиняться. Джессика вздрагивает и поднимает на него взгляд. — Ты бросила ради меня всё, — продолжает Ричард тихо. — Дом. Учёбу. Маму. Друзей. Жизнь, в которой ты была собой. Он делает паузу, будто слова даются ему с трудом. — Ты живёшь в стране, которую не выбирала. Носишь титул, которого не хотела. Учишь правила, которые тебе чужие. Терпишь наряды, в которых трудно дышать. Джессика невольно сжимает подушку сильнее. Ричард наконец поворачивается к ней и смотрит прямо в глаза, боясь увидеть в них отражение своих слов. — А я оставляю тебя одну. Не потому, что не хочу быть с тобой, и не потому, что ты мне безразлична, — он горько усмехается. — А потому, что оказался слишком плох в двух ролях сразу — короля и мужа. Между ними повисает тишина, такая плотная, что кажется, её можно потрогать руками. Джессика молчит, не зная, что сказать, почти ненавидя его за то, что он отбирает у неё все причины не любить его. Она закусывает губу, чтобы не разрыдаться. — Я знаю, что ты думаешь об отъезде, — продолжает Ричард тише. — И я не имею права держать тебя здесь силой. — Ты хочешь, чтобы я уехала? — сдавленно шепчет Джессика. Ричард не отвечает, опускает руку во внутренний карман пиджака и достаёт билеты. Один протягивает ей: — Я хочу, чтобы у тебя был выбор. Ты можешь уехать к маме. А можешь дать мне шанс и полететь со мной в Сицилию. Потому что я задолжал тебе медовый месяц. И потому что, если мы ещё что-то можем спасти, я хочу попробовать сделать это. Он протягивает ей другие два билета, и Джессика молча переводит взгляд с одной его руки на другую. Она понимает, что одной поездкой в Сицилию ничего не решишь. И даже если он, как образцовый муж, проведёт с ней целую неделю, это не значит, что ей больше не придётся засыпать в одиночестве и не видеть его по несколько дней. И тогда это будет ещё больнее. Но если она выберет Нью-Йорк, то это будет билет в один конец. Джессика поднимает взгляд на мужа, надеясь найти в его лице подсказку. Но он молчит, не собираясь облегчать ей муки выбора. Словно ему всё равно, что она выберет. И она в каком-то злом порыве, тянется к одному билету, не отрывая взгляда от его лица. И тогда его ледяная маска трескается. Ричард сжимает зубы и прикрывает глаза, но Джессика успевает заметить мелькнувшее в них отчаяние. — Ненавижу тебя, — шепчет она, разрывая билет в своих руках. — Очень люблю, но ненавижу. И она прижимается к нему всем телом, вдыхая родной аромат его парфюма, и обещая себе, что никогда-никогда от него не сбежит.