Journey of the Soul/Путешествие души

10 декабря 1958

Яркий свет слепил и заставлял глаза слезиться. Гермиона опустила веки и вздохнула, лёгкие обожгло маленькой порцией кислорода, поступившего в лёгкие. Рядом отчетливо улавливался запах крови, а в голову словно ваты напихали. — Почему она такая тихая? — хрипло спросила какая-то женщина своим ослабшим голосом. Гермиона открыла глаза и начала моргать, чтобы хоть как-то привыкнуть к слишком яркому свету в помещении. Потолок, в который она смотрела, тоже оказался совершенно белым, что явно не облегчало задачу. — Она уже кричала, и теперь успокоилась. Вам тоже нужно успокоиться, миледи, вы потеряли много крови. — этот голос тоже был женским, но определенно ни на йоту таким же мягким, как тот первый. Суровый и серьёзный, и, что любопытно, внезапно напомнил ей голос мадам Помфри. Глаза, наконец, привыкли к яркому свету, и теперь Гермиона стала осматривать окружающих. Что ж, она явно в больнице. Всё помещение было выбелено, а в воздухе витал лимонный запах вперемешку с запахом антисептика. Затем девушка попыталась посмотреть вниз и готова была поклясться, что на мгновение её сердце буквально остановилось. Тело — красное, крошечное… и покрытое какой-то слизью. Она была чёртовым ребёнком! Дыхание стало рваным, и что-то запикало совсем рядом. Внезапный озноб прошёлся по её смехотворно крошечному телу. — Что-то не так! — настаивал всё тот же усталый голос, на этот раз удивительно настойчиво. Гермиона услышала какую-то возню совсем рядом, и вдруг молодая девушка в форме медсестры появилась в поле зрения, размахивая палочкой над телом. Они встретились взглядами, и медсестра вопросительно посмотрела на Гермиону, а затем наложила согревающие чары. — С ней все в порядке, миледи. Просто малышке холодно. — успокаивала женщину медсестра, оглядываясь через плечо, а затем снова озадаченно глянула на Гермиону. Затем, к полному её ужасу, Гермиону взяли на руки и перенесли к миске с водой, где медсестра начала мыть её маленькое тело мокрой тряпкой. Гермиона старалась не двигаться, наблюдая за медсестрой, пока реальность не начала догонять её и проникать в сознание. Вот же блять! Когда в свитке говорилось о «перерождении», Гермиона и подумать не могла, что реально переродится… не в духовном плане. Глаза наполнились слезами. Младенец. Грёбаный младенец! Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! Что, черт возьми, ей теперь делать?! Как она должна притворяться младенцем, когда ей двадцать восемь лет, ради всего святого! Она — проклятый ветеран войны! А теперь ей предстояло… играть в куклы?! Провести чёртовы годы в крошечно-маленьком теле, просто лёжа и ничего не делая? Учиться заново ходить!!! Дерьмо! Это полное и абсолютное дерьмо! Непонятный аппарат снова начал пищать, а затем медсестра нахмурилась, прежде чем снова наложить те же диагностические заклинания. — Я хочу посмотреть на неё. Отдай мне мою дочь, — потребовала женщина, на этот раз просто удивительно настойчиво. Её голос выдавал усталость, но Гермиона могла уловить нотку упрямства, которая говорила о том, что это был приказ. К сожалению, в следующий момент до Гермионы, наконец, дошло — она была чьей-то дочерью и потому на мгновение Гермиона впала в панику. Медсестра обтёрла её махровым полотенцем, а Гермиона тем временем закрыла глаза, чтобы унять внезапное головокружение, которое охватило её при мысли о том, что у неё есть родители и, по всей видимости, целая новая семья. Но что, если она им не понравится? Что, если они будут ужасны? Блять! Где она вообще, чёрт возьми? В каком оказалась году, в какой стране? В каком измерении? У неё кружилась голова от целого вихря мыслей, но Гермиона заставляла себя мыслить логически. Как, чёрт возьми, оказалось возможным то, что она помнила абсолютно всё о своей первой жизни? Она предполагала, что всё забудется. Свиток поражал своей… буквальностью. Она переродилась во всех смыслах этого слова. Около десяти минут назад она была буквально в чьей-то матке. Тем не менее, сознание, и, предположительно Душа были её. «Путешествие души» оказалось не просто метафорой из свитка, и если верить всему остальному написанному, то это означало лишь то, что она оказалась в какой-то альтернативной реальности. Новое тело было предоставлено для размещения её старой Души. Собраться с мыслями оказалось труднее, чем в прошлый раз, тем более она чувствовала усталость. Гермиона зевнула и покачала своей крошечной головой. Персонал больницы говорил с явным британским акцентом, что нельзя было сказать о «матери», её акцент выдавал в ней француженку. Как только эта мысль пришла в голову Гермионе, молодая медсестра завернула её в плюшевое белое одеяло, и младенец утонула в нём и растворилась. О мой бог, это что — кашемир? Такой мягкий!.. Мерлин, у меня что, детский мозг? Гермиона была готова расплакаться, когда к медсестре с младенцем на руках подошла другая женщина с униформой медиведьмы. Да, совсем неудивительно, что на ум пришла именно Поппи Помфри. Эти двое могли бы быть сестрами. Не только их внешний вид, но характер и даже медицинские привычки выдавали её с головой. Медсестра наклонилась, чтобы слова долетели только до неё. — Это выглядело как паническая атака, — прошептала медсестра, нервно всматриваясь в младенца. Медиведьма лишь скептически приподняла бровь. — Клянусь! Её сердцебиение участилось, казалось, что ей трудно дышать и она вся дрожала. — Мы сделаем полную проверку позже, — медиведьма решительно оборвала медсестру, бросив на тихого младенца неоднозначный взгляд. — с малышкой же сейчас всё в порядке, и мать, похоже, готова уже начать разбрасываться проклятиями. Давай дадим ей несколько минут, и затем заберём малышку. Умно, подумала было Гермиона, но быстро передумала, когда медиведьма подняла её без предупреждения и отнесла на ближайшую больничную койку. Гермиона осмотрела ту часть комнаты, которая раньше была скрыта. Комната оказалось просто огромной. Тут располагался даже журнальный столик и диван для гостей, и всё это выглядело как одна из тех роскошных, личных комнат. Чёрт. Значило ли это, что её родители — богаты? Это мысль пронеслась как раз перед тем, как её довольно бесцеремонно отдали в чужие руки. Над ней была измождённая, но поразительно красивая женщина с просто великолепными голубыми глазами и длинными роскошными волосами — шелковистые и светло-медовые. По иронии судьбы они очень сильно напомнили ей свои собственные волосы, или, скорее то, как они выглядели на Святочном балу, обмазанные двумя тюбиками зелья для волос. Однако волосы её «матери» выглядели так после, казалось, действительно сложных родов. Повезло. Ну, может быть, в этой жизни она будет благословлена нормальными, прямыми волосами и ровными зубами? Стоило также отметить, что её «мать» была явной красавицей: пухлые персикового цвета губы и бархатистая кожа с золотистым оттенком. Её ресницы — длинные и густые, изящный и женственный нос. На самом деле, всё в ней казалось чрезвычайно женственным. Её безупречная кожа раскраснелась, а её глаза засияли, а затем смягчались, когда Гермиона оказалась в её руках. Они долго смотрели друг на друга. Глаза девушки заметно увлажнились, и она даже всхлипнула. То, что последовало за этим, было невероятно милым и трогательным моментом, девушка восхищалась своей новорожденной дочерью, глядя на неё глазами полными любви. — Она… прекрасна, — тихо прошептала девушка с заметным трепетом в голосе, эмоции, должно быть, переполнили её, потому что она рыдала и смеялась. — И ты у меня такая спокойная, да, милая? Гермиона была поражена, почувствовав вдруг тепло, расползающееся в её маленькой груди. Она смотрела на эту девушку, как завороженная. Безграничная преданность, которую она могла видеть в её глазах, была тем, чего Гермиона не испытывала уже многие годы. Она не могла ничего поделать, испытывая чувство глубокого уважения и почтения к той, что даровала ей такие эмоции. Это был, ни больше, ни меньше, чистейший прилив любви. У неё была мать. Этот чудесный момент единения закончился только тогда, когда её мать начала засыпать. Медиведьма сразу же заметила это и подошла к кровати. — Пора отдыхать, миледи. Теперь, когда первоначальное замешательство прошло, Гермиона приметила некоторые мелочи, которые раньше ускользали от неё. Они называли её мать «миледи», а так не называли какую-нибудь заурядную домохозяйку среднего звена. Неужели она оказалось в какой-то французской королевской семье? Это было бы просто невероятно. Гермиона также заметила, что медсестра использовала те же диагностические чары, которые использовала сама Гермиона в своём времени. Получается, она была близка к своему времени? Насколько? Она путешествовала в будущее или в прошлое? — Я должна сначала представить её своему мужу, — сказала её мать медиведьме тем же командным тоном. Старшая целительница поджала губы, но снова повиновалась и уступила. Интересно. Возможно, она была не так уж далека от своей теории о «французской королевской семьи». Её мать определенно привыкла отдавать приказы. Но что это за выражение «представить ребенка мужу»? Да, кажется, она определенно оказалась в прошлом. Такие выражения просто не использовались в двадцать первом веке. В комнате ещё немного кто-то повозился, прежде чем дверь открылась и через неё чуть ли не прорвался мужчина, подходя к постели её матери за считанные секунды. — Лизетта! У тебя всё в порядке? Она здорова? Какое красивое имя, мельком подумала Гермиона и обратила всё своё внимание на нового человека в комнате, который, по всей видимости, должен был стать её «отцом». Мужчина, лет двадцати, вероятно, на несколько лет старше своей… жены. Он хмурился от сильного беспокойства, но это не отменяло того факта, что он был красавчиком с аристократической внешностью. Особенно выделялось его угловатое лицо, которое было с заострёнными и высокими скулами, римский нос. Тонкие губы хорошо сочетались с остальными чертами лица. А ещё… у него были великолепные, прямые, чёрные, как полуночное небо, и достаточно длинные волосы, отросшие почти до лопаток, что позволило ему связать их на затылке какой-то шёлковой резинкой. Сочетание его светлой, почти алебастровой кожи и черной одежды делало его немного похожим на вампира, в хорошем смысле этого слова. Он был одет в превосходно сидящую на нём чёрную мантию с серебряной вышивкой вдоль подола, она была накинута поверх элегантных чёрных брюк и строго жилета. Тёмно-бордовая рубашка с чёрным галстуком завершала картину. Стиль одежды очень напомнил ей Люциуса Малфоя. Ведь выглядело это чрезмерно формально, но в то же время… чертовски лихо. Не говоря уже про то, что весь его вид буквально вопил: да, у меня есть деньги! У её родителей это как…да-у-нас-есть-своя-стоматологическая-больница-и-мы-чертовски-богатые-люди, но и с этим человеком ещё и прибавлялось а-у-меня-есть-деньги-ещё-на-три-яхты-и-частный-самолет! Её прошлые родители, наверное, и не мечтали о таких деньгах. Чёрт! Её новые родители действительно настолько богаты, да? — Мы оба здоровы, — Лизетт постаралась обнадёжить мужчину, но он, кажется, не собирался успокаиваться. Когда он взглянул на медиведьму в поисках поддержки, девушка вдруг фыркнула. — Милый!.. Я не инвалид, я просто немного устала… честно. — Нет, не подумай, я верю тебе, — быстро сказал он, и беспокойный взгляд, наконец, смягчился. Его платиново-серые глаза сосредоточились теперь на дочери и тут же расширились от удивления. Он стоял некоторое время, ошеломлённый, слегка приоткрыв рот. Гермиона чувствовала, как её глаза слипались, но она изо всех сил гнала сон, ведь Гермиона хотела почувствовать человека, что станет её «отцом», по крайней мере, на эту жизнь. Как только их зрительный контакт прервался, он, казалось, вырвался из первоначального оцепенения, и в ту же секунду сияющая улыбка осветила его. Аристократическая маска спала и теперь его лицо выражало полное обожание. Он сел на край больничной койки, стараясь не беспокоить свою жену, и наклонился, медленно протягивая руку к Гермионе, и она даже могла видеть самодовольную ухмылку, растягивающуюся на лице её матери, когда её «отец» осторожно положил руку на мягкое одеяло, прикрывающее её грудь. Она почувствовала внезапное желание каким-то образом… связаться с ним, позволить ему это. Прежде чем тщательно обдумать, является ли это нормальным для младенца, Гермиона протянула свою крошечную ручку и положила её на один из его пальцев. Оба родителя ахнули, и, Мерлин, она никогда не забудет выражение его лица: глаза сияли как две яркие звезды, рот открылся с выражением полного благоговения, по лицу была видна чистая, неподдельная эйфория. Вот, снова, это чувство. Безусловная любовь. У неё был отец. Медиведьма обладала чувством такта, примерно как у слона в посудной лавке. Если бы Гермиона могла, она бы задушила её за то, что она так ужасно прервала ещё один трогательный семейный момент. К счастью, её новоиспечённые родители вовсе не заметили, как их маленькая дочь послала медиведьме сглаз, когда она сказала: — Миледи, вам нужно отдохнуть! Лизетт вздохнула, но на этот раз не стала спорить. Она послала дочери ещё одну любящую улыбку и посмотрела на мужа. — Ты хочешь взять её на руки? Мужчина замер, оценивая явно пугающую перспективу. Он резко встал и провёл рукой по своим длинным волосам. Гермиона прекрасно видела, как он придумывает в своей голове подходящее оправдание. Но её мать положила конец его мыслительному процессу своим смехом. — Ты раньше уже держал в руках детей, например, своих племянниц. Он вздохнул, переминаясь с ноги на ногу: — но она такая… маленькая. — Так говорит каждый новоиспечённый отец, — девушка закатила глаза, — Давай же… поверь, дети намного прочнее, чем может показаться. Значит, братьев и сестёр не будет? Какая жалость. Её отец снова глубоко вздохнул, но, по-видимому, решил, что пришло время взять себя в руки, потому что он наклонился к жене и взял на руки свою дочь с великой осторожностью. Лизетт снова усмехнулась, но её муж выглядел очень гордым собой. Он прижал маленькое тельце к груди с чрезмерной нежностью, которая поразила Гермиону. Это казалось чрезвычайно мило для мужчины его статуса. Он в последний раз взглянул на свою жену, которая только что откинулась на подушки, прежде чем он сам подошёл к дивану и сел на него с Гермионой на руках. Она слышала, как кто-то ходил вдали, но её не беспокоило происходившее вокруг. Мужчина смотрел на свою дочь, наблюдая, как она смотрит прямо на него. На его лице играла глупая улыбка. К сожалению, их игра в гляделки закончилась, так как энергии держать глаза открытыми больше не было и веки сами собой закрылись. Мужчина ухмыльнулся ещё шире, когда она зевнула. — Спи спокойно, принцесса.

***

Поспала она хорошо, так что в следующий раз, когда Гермиона открыла глаза, света почти не было и царила атмосфера полного спокойствия, которая обычно и сопровождала вечерние часы. Больше не было суеты вокруг или за дверью. Только два приглушенных голоса на некотором расстоянии, говорящие нарочито тихо. — Так что это значит? — в голосе её отца проскальзывала легко различимая тревога. — Знаете, может быть, есть некоторые проблемы с сердцем, так как… — попыталась ответить незнакомая молодая женщина, но её быстро прервали. — Но вы говорили, что ничего нет, — возразил мужчина своим ледяным голосом. — Мы никогда не можем быть уверены, когда… — женщина продолжала уклоняться от ответа, явно нервничая. — Я хочу снова поговорить с целительницей Помфри. Немедленно. Ха! Я знала это! Старшая медиведьма, должно быть, каким-то образом связана с целительницей Хогвартса. Так как сама Гермиона, скорее всего, находилась в недалеком прошлом, то эта медиведьма приходилась её Помфри либо тётей, либо матерью, либо бабушкой. Честно говоря, это не было пределом её мечтаний. Встретит ли она малышку Минерву, или её родных? О! Поедет ли она снова в Хогвартс?! В конце концов, её отец разговаривал с явным британским акцентом. Интересно то, что ритуал поместил её так… близко, что ли. Перерождение в той же стране, наверное, она и учиться будет в той же школе. Но только теперь она, по-видимому, была из магической семьи, поэтому, по крайней мере, являлась полукровкой, не то чтобы это имело большое значение для неё самой, но её отец определенно выглядел как волшебник, но в её матери было что-то… другое, или, может быть, это просто принятие желаемого за действительность. Возможно ли, что Гермиона теперь была чистокровной? Ха! Малфой бы это точно оценил! По правде говоря, эта мысль заставила её усмехнуться. Было бы верхом иронии, что Грязнокровка-и-Нежелательное-лицо-номер-один переродилась как чистокровка. Тем временем молодая женщина, разговаривая с моим отцом, собиралась уже сбежать. Хм, даже интересно, он что, действительно такой пугающий? — Да, сэр. Я сейчас же её позову. Послышались торопливые шаги и звук закрывающейся двери. Когда женщина вышла, Гермиона поняла, что она жутко проголодалась. И она собиралась даже каким-то образом уведомить своих родителей об этом, когда её мать внезапно заговорила: — Ты должен был поговорить с ней, а не заставить расплакаться. — голос Лизетт был слегка хриплым, но в нём проскочила искра веселья. Отец бубнел что-то под нос. — Ну, а ты должна была спать и не слышать наш разговор… и она не плакала, — язвительно заметил он, выглядя раздражённым замечанием жены. Гермиона рассмеялась бы, но ей было слишком любопытно узнать, о чём это они говорят. Она больна? Лизетт копошилась в простынях, вероятно, присаживаясь и тем самым привлекая внимание своего мужа. — Как ты себя чувствуешь? Может, тебе нужно какое-нибудь обезболивающее зелье? Звук открывающейся двери прервал их разговор. Гермиона услышала быстрые, легко узнаваемые шаги целительницы Помфри — медиведьмы, которая вела роды. — Вы уже проснулись, миледи? Вам нужно ещё чуть-чуть отдохнуть, или может у вас что-то болит? Лизетт, по-видимому, оценила серьёзность и прямолинейную манеру медиведьмы, потому ответила искренне. — Полагаю, я чувствую себя вполне приемлемо. Всё ещё ощущаю усталость и некоторую боль, но ничего страшного. — повисла небольшая пауза, которая, если Гермиона не ошибалась, была наполнена многозначительными взглядами на мужа Лизетт. — Альфрад, пожалуйста, не переживай! Гермиона в ужасе сморщила нос. Альфард? Где же, чёрт тебя дери, я слышала твоё имя? — Ах, конечно-конечно. — медиведьма уловила суть достаточно быстро. — Я слышала, что у вас есть некоторые опасения, лорд Блэк. Гермиона вдруг замерла. Блэк… Лорд Блэк. Осознание выбило воздух из лёгких и опустилось на плечи тонной драконьего навоза. Альфард Блэк… как в… Дядя Сириуса?! БЛЯТЬ! Беспокойство Гермионы только усилилось, когда поблизости раздался звук разбитого стекла и затем последовал встревоженный вскрик. Как это?! Это же… это невозможно! Это означало бы, что она встретит Сириус! Она… была его двоюродной сестрой! Нет, нет, этого просто не могло случиться. Родился ли он уже? Альфард умер где-то в 1970-х годах, а сейчас ему около двадцати… О, Мерлин! Снова будет война! Первая магическая война! Боги, но это именно то, от чего она сбегала! Нет, пожалуйста, только не это! Она не могла переживать всё это дерьмо снова! Вокруг все кричали друг на друга, но Гермиона не могла сосредоточиться на словах. Громкие крики только усиливали непрекращающийся гул в её голове. Медиведьма накладывала диагностические заклинания на Гермиону, пока на её лице проступало выражение настоящего ужаса. Отец стоял рядом с ней, а на лице отражался страх. Но… Альфард умер бездетным холостяком! Это неправильно! Гермиона замерла, и внезапно на комнату опустилась тишина. Она поняла, что плакала. Этот оглушительный вопль, должно быть, принадлежал ей. Это было… неправильно. Всё это — неправильно. Она попыталась успокоить дыхание, зная, что все вокруг неё сходят с ума. Если… Альфард был женат и имел ребёнка, то из этого следовало, что мир, частью которого она теперь была, действительно был альтернативной реальностью. Может быть, тогда и войны не будет, может быть… здесь не существовало и самого Волан-де-морта. Если могли родиться люди, которых никогда не существовало, то люди, которые когда-то существовали, могли же никогда не рождаться? В этом был смысл, верно? Мир не мог быть настолько жестоким, чтобы посылать её с одной войны на другую. Нет, так не бывает. — Дайте мне мою дочь, сейчас же! — Лизетт настаивала на этом почти истеричным голосом. Гермиона заставила себя успокоиться, зная, что расстраивает свою маму. Адский писк, наконец, прекратился, когда сердцебиение Гермионы пришло в норму. Медиведьма, казалось, совершенно растерялась и не знала, что ей делать. — Подайте ей дочь! — командный тон Альфарда Блэка, казалось, привёл медиведьму в чувства. Гермиону тут же схватили на руки и перенесли на кровать к матери, где Гермиону сразу же заключили в тёплые объятия. Лизетт была заметно потрясена внезапной вспышкой магии, и голубые, обеспокоенные глаза девушки блуждали по лицу дочери. — Что, мантикора вас дери, это было? — Гермиона слышала, как её отец сорвался на медиведьму, забыв все аристократические приличия, когда дело коснулось его дочери. — Стихийный… выброс, — ответила медиведьма, однако, сама она в это мало верила. — Ей всего десять часов! Альфард, казалось, был вне себя от злости, и, судя по наступившей тишине, он был таким не единственным. Но Лизетта лишь продолжала нежно гладить лицо Гермионы своими тонкими пальцами, словно желая успокоиться самой и убедиться, что с её ребёнком всё нормально. Послышался едва заметный, тяжелый вздох, прежде чем её отец присоединился к ним, сев на кровать. — Мы назначим… дополнительные анализы, а также я напишу своим знакомым специалистам… — с учётом новых обстоятельства целительница Помфри была, наверное, тётей или матерью Поппи, а ещё женщина бормотала себе под нос, сбитая с толку ситуацией, в которой они все оказались. — Конечно, вы сделаете это! — тихо съязвил Альфарл, однако его взгляд терял всякую остроту, когда он смотрел на дочь. Медиведьма ушла, оставив их в покое. Глубокая тишина накрыла помещение, и этот момент продолжался достаточно долго, пока живот Гермионы не заурчал и не напомнил о голоде. Жалостный стон, только так его можно описать, сорвался с губ малышки, и её родители немедленно встрепинулись. — Что случилось? — Альфард вдруг оживился и его беспокойство тут же вернулось. Гермиона замолчала, а затем повторила звук, чувствуя себя совершенно униженной. — Понятия не имею… может быть, она голодна? — предположила Лиизетт, а затем переложила Гермиону на одну руку. — Я была бы голодна, после такого то выброса. «Боже мой, она же собирается… кормить меня грудью», — Гермиона сокрушалась у себя в голове. — «Настанет ли когда-нибудь конец этому унижению?» Потом Гермиона вспомнила про подгузники. Блять! — Я всё ещё не могу поверить, что она взорвала люстру, — пробормотал Альфард, и это было одновременно раздражённо, но в то же… гордо? О-о-ой… Лизетт вздохнула. — Ну, по крайней мере, мы теперь знаем, что она не сквиб. И затем началось грудное вскармливание.

***

Гермиона думала, что хуже быть не может, и даже терпела боль в животе, но в какой-то момент она просто устала откладывать на потом этот процесс, и, увы, Гермиона была вынуждена капитулировать перед естественным природным процессом. На самом деле она даже немного поплакала от такого унижения: её разжаловали с Героини Войны до… подгузников и кормлению грудью. Но её мать была очень грациозна даже в таком деликатном деле и это даже утешало Гермиону в какой-то мере. Воркование над ней было бы раздражающим, если бы не было таким восхитительным! Лизетт чудесно пахла после принятия ванны: зелёными яблоками и корицей, сладко и с лёгким оттенком пряных специй, что вполне ей подходило. Гермиона раньше думала, что у чистокровных такие рутинные задачи ложились на плечи гувернантке, поскольку Нарцисса Малфой явно производила впечатление женщины, что ни разу в жизни не видела грязного подгузника. Однако, казалось, для Лизетт это всё обыденно — пеленание, мытьё, уход за ребёнком, хотя, вроде как, она же была чистокровной? Альфард явно не был маглорождённым или полукровкой, и это значило бы, что у него могла быть только такая же чистокровная супруга. Если, конечно, он вдруг не возжелал лишить себя наследства. И уже следующее утро дало некоторое представление об отношениях её родителей между собой. Альфард вошёл, свежо одетый, однако одежда явно не могла скрыть его раздражения, отразившегося на лице. — Я думал, что мы уже договорились об имени, — вместо приветствия произнёс мужчина, очевидно, раздражённый необходимостью снова говорить об этом. Лизетта лишь приподняла бровь в ответ на его слова, не переставая покачивать Гермиону на руках. Честно говоря, это вызывало головную боль, но сама Гермиона не знала, как протестовать против покачиваний. До сих пор плач приносил ей только больше покачиваний. — Я уже пересмотрела некоторые астрономические карты, — холодным тоном ответила Лизетта, вызывая тем самым восторженное хихиканье девочки, покачивающейся на руках. Голубые глаза обожающе скользнули по дочери, прежде чем снова посмотреть на мужа. — Видишь, она тоже считает, что имена на звездную тематику слишком вычурны. — О, это она тебе сказала? — Ей не нужно говорить, я, как мать, итак это знаю, — усмехнулась Лизетт, а затем фыркнула. — Ну и как мы должны её назвать? Феникс? Гидра? Или, может быть, Венера? Дай мне отдохнуть, Альфард. Гермиона снова хихикнула, получив в ответ заговорщицкое подмигивание. Мужчина в ответ лишь потёр переносицу двумя пальцами — А как насчёт того, чтобы назвать её в честь одной из моих тетушек? Нам всё равно нужно будет выбрать ещё и крёстных. — Какая из, Седрелла? Напевной и издевательский тон её матери только придал явно невесёлому лицу Альфарда ещё и невесёлый взгляд. Гермиона пришла в замешательстве на несколько мгновений, пока, наконец, не вспомнила генеалогическое древо на Гриммо. Имя Седреллы Блэк было там, но сам портрет был выжжен с гобелена. Достаточно только вспомнить, что это имя связалось с именем Септимуса Уизли, что само по себе являлось достаточным объяснением. Раздражение на лице отца тогда имело смысл. Лизетт буквально предложил назвать свою дочь в честь лишённой наследства женщины, связавшейся с предателем крови. Если бы он только знал, насколько это было близко к правде в отношении её самой! В конце концов, общение с четой Уизли было для неё совершенно обыденным. Но сама Гермиона была одновременно удивлена и впечатлена дерзостью своей матери. Альфард же — не очень удивился. — А как тебе Лукреция? — спросил он сквозь стиснутые зубы, по-видимому, решив пропустить вышесказанное. Лизетт только хмыкнула. — Она слишком высокомерна и тщеславна. — Каллидора? — Каллидора — сумасшедшая! Альфард пропустил это мимо ушей, но только потому, что это являлось правдой. Каллидора действительно сошла с ума много лет назад. Короче, чокнутая. — Может быть… Дорея. Впервые её мать заколебалась. — Мне нравится Дорея… — Ха! —… но имя — ужасное. Торжественный вскрик отца стих, и вместо это он нахмурился и выглядел готовым взорваться, когда Лизетт, наконец, решила сжалиться над ним. — Хотя мне нравится Кассиопея, — взгляда отца было достаточно, дабы Гермиона снова захихикала. — Пусть это будет её вторым именем. Альфард вздохнул с облегчением и подошёл к кровати, чтобы забрать свою дочь, которую Лизетт легко передала, а улыбка расцвела на её лице. — Кассиопея Александрин Блэк, — заключил мужчина, задумчиво наблюдая за лицом дочки. Александрин? Это, конечно… уникально. Похоже на Гермиону, должно быть, на лице малышки отразился задумчивый взгляд, что, по всей видимости показалось Альфарду смешным и он фыркнул. Лизетт многозначительно откашлялась. Альфард снова нахмурился, но всё же сдался. — Хорошо, ладно! Александрина Кассиопея Блэк. Мерлин, ты упряма, как осёл, женщина. Её мать радостно напевала от победы в этом споре, вставая, за новой одеждой. — Так и быть, в следующий раз выбирать будешь ты. Только сначала роди ребенка, и прочувствуй, как из тебя вытаскивают человека размером со спелую дыню! Альфард вздрогнул от этой мысли, но затем его смеющаяся дочь полностью переключила его внимание на себя. Он едва заметил, что Лизетт ушла, так как девушка быстро вернулась уже переодетой и заметно посвежевшей. — Ты уже поговорил с эльфами? Альфард продолжал корчить глупые рожицы, наблюдая, как малышка смеётся и протягивает свои маленькие ручки, чтобы схватить его за волосы. Дети ведь это делают, верно? — Ал? — А. что… о, да, конечно! — Альфард наконец-то обратил своё внимание на жену, извиняясь. — Виспи сказала мне о том, что у какого-то её двоюродного брата есть молодые эльфийки. Если найдется подходящая, она непременно сообщит нам… Альфард замолк, наблюдая, как лицо его дочери скукоживается от отвращения. Эти нелепые имена могут принадлежать только домашним эльфам. Они покупают мне дракклова домашнего эльфа! Вот же чёрт. Как лицемерно, Гермиона … или Александрина. Ой, да без разницы! Следующие несколько дней после в основном состояли из сна и всевозможных тестов, проводимых магическими медицинскими работниками. Они тыкали и подталкивали её, накладывали разные заклинания, словно сумасшедшие. Искали проблемы в сердце, легких и мозге, а затем переключались на другие органы. Искали то, что могло бы объяснить лёгкие панические атаки или случайные вспышки магии у младенца, который взрывает люстры вместе с потолком. В конце концов больнице Святого Мунго пришлось сдаться. Они ничего не нашли. У малышки ещё были моменты паники, когда медиведьма упомянула о вызове целителя Разума, но, к счастью, Лизетт топнула ногой и категорически отказалась позволить кому-либо «погоняться за дикими гусями в голове её дочери», или, проще говоря, признать её дочь сумасшедшей. Целительница Помфри высказала своё несогласие, но это не принесло никаких плодов кроме как резкого взгляда в её сторону от «Леди Блэк». С тех пор у Гермионы могла только похвалить своих родителей. Для неё было видно и ясно, как мерлинов день, как яростно они защищали свою дочь. Если бы кто-то начал ковыряться в её сознании, ещё неизвестно, что бы они нашли. Гермиона не могла рисковать этим, поэтому, пока Целители продолжали бегать и повторять свои тесты, она лежала, часами укрепляя своё сознание и возводя новые, более сильные щиты. Это, по крайней мере, помогало скоротать время. Ведь оказалось, что в младенчестве — совершенно нечем заняться. Она ела, спала, играла невежественного младенца ради прикрытия, а в остальное время возилась со своими окклюментными щитами. При таком темпе уже к тому времени, когда она заговорит, то уже будет почти-сертифицированным мастером окклюменции. Если Альфард с Лизетт и заметили в ней что-то странное, они не подавали вида, находясь в больнице. И уже через три дня всё прекратилось. Перед тем, как покинуть больницу, Гермиона приняла решение по-настоящему прожить эту жизнь, как будто бы если это была её первая. Это же и было её изначальной целью, ведь так? Настоящая переделка, перерождение. Гермионы больше не должно было быть. Она больше не являлась маглорождённой, или дочерью дантистов. Она — Александрина Кассиопея Блэк, дочь Альфарда и Лизетты, и, чёрт возьми, у неё даже будет домашний эльф, чтобы доказать это!