Ворон

      Винсент очнулся с дикой болью в ногах и руках. Он понял, что обвис, пронзенный крюками в ладони, полностью обнажённый, неспособный пошевелиться, как скот, которого приготовили на убой. Он мало что помнил с того, как бесы тащили его в ад, кроме того, что в штанах было до ужаса мокро и холодно, а из его горла рвались жуткие вопли. Сейчас он не кричал. Он висел с задранными пробитыми руками, но молчал. Он понимал, что жизнь вытекает из него капля за каплей из разрезанных Тимом ног. Он никогда не хотел умереть мучеником, просто сейчас у него не было сил даже прочитать самому себе отходную, он думал, что его положение походило сейчас на болото — чем меньше трепыхаешься, тем дольше проживёшь. Перед собой он увидел слабеющим зрением Анатоля, уже разминавшего чуть дрожащие руки, Тима, вылезшего из-под кровоточащих ног с кинжалом в руке, Мадса глядящего на него не более, чем мясник на откормленную свинью и барона, уже без следа рогов и крыльев.       Демоны окружили его со всех сторон. Винсент ощутил, как его ягодицы, бёдра, живот и спину ощупывают крепкие руки, желая узнать, насколько сочным окажется мясо священника, редко физически нагружавшего себя. Тим с нежной улыбкой поигрывал ножом, наблюдая за тем, как меняется взгляд Миккельсена-младшего со стеклянного на осмысленный и живой. Мальчик приблизился к нему ещё и полоснул по расслабленному бедру. Винсент не издал не звука. Кровь медленно потекла из раны, мальчик начал погружать в неё пальцы, наслаждаясь теплом алого жизненного сока. Он, как маленький волчонок-охотник, будто наигрывался с принесённой родителями жертвой, чтобы потом вонзить зубки в мягкое мясо. Барон зашёл ему за спину и зажал железной рукой рот, одновременно с этим задирая голову и обнажая шею с дрожащим кадыком. Анатоль любовался этой картиной, перенимая художественный вкус своего хозяина. Мадс провёл огромным и острым птичьим когтем по обнаженной шее брата. Тим вдруг заметил, как член священника приподнимается.       Мадс задел тончайшую подсознательную струну где-то внутри Винсента, вытягивая его воспоминания о том, как он сам водил острой бритвой по своей шее, неявно, но всё же наслаждаясь этой минутой, а потом замаливал свой грех на коленях, на холодной паперти закрытого на ночь кафедрального собора… Барон прикрыл на миг глаза. Эта картина была слишком красивой. Слишком эротичной. Слишком символичной. «Каина дети! кончается горе, время настало, чтоб быть вам на воле!», — тихо зашептал у него в ушах тихий и нежный голос падшего ангела, вырванного им из бесплотного мира света. Тим нежно, почти любовно пересчитывал рёбра Винсенту, нащупывая каждую косточку. Трёч вдруг подумал, как его притягивает эта картина, близкая до распятия, но куда ниже, куда более тёмная и намного более привлекающая его. Он был живописец, куда более тяготеющий к изломанным, неестественным и сумеречным сюжетам, чем к реальным и живым. Страдалец-Каин, в очередной раз убивающий невинного Авеля, на миг меняющий их местами, и таким образом перечёркивающий всю предыдущую суть.       Мадс надавил когтем сильнее. В глазах Винсента заплясали алые искры. Он вдруг почувствовал, как в его пах возвращается то самое, давно забытое ещё с юности, но невероятно греховное чувство — чувство жара и влаги, растекающейся по его животу. Он услышал над своим ухом шёпот, близкий к змеиному шипению: — Винсент… Я люблю тебя. Но не стоило лезть в мою жизнь… Ты сейчас как овечка, а я… Я твой волк. Перерезать тебе шею — чистое удовольствие…       Коготь вошёл в шею священника глубже, пропарывая мышцы до непрерывного потока алой крови, который выплеснулся на Тима тягучей волной, подобной экстазу и приносящей внутренностям мальчика такое же удовольствие. Винсент вверху захрипел, выталкивая воздух из разрезанной трахеи, вытянувшись и замерев в последний раз… Тима обливала кровь с ног до головы, как тёплый душ, он почти исступлённо шептал: «Да, да, да!», почти опьянев без вина. Анатоль прижал к себе руку Тима, скользнув по ней языком и слизывая алый сок. Его лицо дёрнулось. — Что? — Тим чуть усмехнулся. — Могло бы быть намного лучше. Тем более, — Анатоль принялся размазывать кровь по мягкому тельцу мальчика, — твоя намного вкуснее для меня…       Барон целовал Мадса прямо в губы, глубоко и нежно, наслаждаясь его запачканными руками, руками демона, который всецело отдался своему хозяину. А сам Винсент безвольно обвис в цепях, почти что распятый, но неисповедовавшийся, нераскаявшийся праведник, умерший окончательным грешником…       Его безжизненное тело, как обычный кусок мяса, сняли с крюков и перетащили на мраморный белый стол. Его голова оказалась отвёрнута набок, капая кровью из горла в почти наполненный сосуд. Грудь всё так же была вымазана алой жидкостью, удивительно контрастируя с белой кожей. Барон приставил острейший нож в ямку между ключиц и одним выверенным движением рассёк кожу и часть плоти от основания шеи до паха. Мадс подцепил когтями правой руки часть мяса, левой разрезая живот глубже и доходя до внутренностей. Одним движением, даже без ножа, он вытянул кишки и желудой. Барон чуть отвёл взгляд от нужной ему печени и внимательно всмотреться в Мадса. Тот разделывал своего собственного брата так, как будто это было совершенно иной человек, чужой и годный лишь на разделку и ужин. Хозяин следил за руками своего мальчика, явно улавливая каждую капельку этих изящных, выверенных жестов, насколько нетипичных, но с восторгом принятых бывшим священником. Барон опустил глаза вниз и погрузил руку в ещё тёплое мясо, дотягиваясь и извлекая наружу печень. Желчный пузырь оказался вырезан тут же с огромной аккуратностью — этот нежный орган предназначался только для Мадса, который принялся даже без помощи ножа срезать мясо с бёдер. Барон чуть обошёл демона и одним движением ножа срезал уже обмякший мужской орган, затем принимаясь за яички…       Анатоль глядел за размеренными аккуратными движениями двух демонов как на священнодейство, от которого он был в недосягаемой дали. Тим сидел на подлокотнике его кресла, прислонившись мягким плечом к руке слуги, перебегая взглядом с барона на Анатоля. Мальчик был весь вымазан кровью, которая будто понемногу разливалась вглубь его тела, как жидкий огонь, протекающий куда-то вниз живота. Мальчик улыбнулся и слез с кресла, опускаясь перед Анатолем на колени. Ему всегда нравилось, когда демон одет не в костюм, а в мягкий халат, намного скромнее, чем у Тима, но всё-таки довольно короткий, позволяющий удобно открыть нужную часть тела. Бесёнок уткнулся лицом в черно-бурые от крови складки ткани и нащупал ладошкой выпуклость, тут же отозвавшуюся на ласки. Его длинный розовый язычок тут же совершил движение, разом выбивающее всё сознание из Анатоля — принялся погружаться в крайнюю плоть, поскальзывая по головке.       Демон не нашёл в себе сил даже на то, чтобы откинуться на спинку кресла. То, как Тим сосал, лизал, нежно сжимал рукой, поигрывал язычком, выводило голос Анатоля на высокие, тихие и мягкие стоны. Порой нежнее ласкал его только хозяин в минуты невероятной удовлетворённости своим верным слугой. Мальчик перекатил за щекой головку и осторожно сжал яички, тихо выдыхая. Анатоль задрожал. Тим не разрывал зрительного контакта, более того, даже не давал возможности его разорвать, будто вытягивая последние соки… Вдруг мальчик отстранился, взял член в руку и аккуратно приставил его ко входу в себя, чуть закусив губу. Их тела медленно сливались воедино, как два языка багрового пламени в одном долгом и почти недвижимом танце…       Тело Винсента перевернули на живот, удобно открывая особенно нежную часть спины и ягодицы. Барон прошёлся рукой снова, нащупывая особенно нужную ему часть, сделал первый надрез и снял с кости чудеснейшую и мягкую вырезку, сочащуюся влагой. Мадс часто заморгал. В его память поступало давно забытое, но воскрешённое вновь событие. В особо чёткий для его памяти год, он точно так же вместе со своим отцом потрошил рыбу после рыбалки, улыбаясь времени, проведённому с близким человеком. Он вдруг снова увидел себя маленьким мальчиком на берегу озера, улыбающимся закатному солнцу, мир казался огромным, чуть туманным, но таким светлым… Вдруг его словно выкинуло в реальность. Барон отложил нож и нежно взял лицо Мадса в ладони. — Что с тобой? — проговорил он и провёл красную полосу подушечкой пальца. — Мне просто очень хорошо… — Мадс посмотрел прямо в голубые глаза и ощутил на своём языке знакомый вкус хозяина.       Он всегда любил их поцелуи, такие мягкие, но глубокие и очень тёплые. — Оставь это в прошлом, — прошептал барон и опустил руки на спину Мадсу. — Да… Да.       С ещё одним движением когтя ягодицы оказались отсечены и остались без остатков жира. Тело было выпотрошено и разделано так, как это было нужно для невероятного ужина, самого первого в жизни Мадса и Тима. Романтический вечер постепенно приближался...       Анатоль нежно-нежно толкался в Тима, чувствуя, как тот держит его двумя руками за шею, прижимается губами к тёплому плечу и тихонько постанывает. Он давно знал, что этот маленький бесёнок любит ласку так же сильно, как и жёсткость. Тим был невероятно узкий и горячий внутри, словно почти бессознательно старавшийся доставить как можно больше удовольствия Анатолю. Он чуть прикрыл глаза и коснулся шеи мальчика губами, присасывая голубую жилку. Головка заскользила точно по простате, заставляя Тима почти что гореть в этой горячей и почти нестерпимой в своей нежности ласке. Он чувствовал, как руки Анатоля обхватывают его со всех сторон, как он стонет и прикусывает маленькое чувствительное ушко, как теряет себя в бесконечных движениях и синхроне касаний ладоней. С ещё одним движением Тим растаял окончательно, как маленькая горстка снега, истекая каплями на руках слуги. Тот тоже не продержался долго, содрогнувшись и излившись прямо в мальчика, который окутал его всем своим теплом…