Обсессия

«Is there anybody here

Who hears my crying?

I'm dying...

Is there anybody here?

When it's over, over?»

Scars On Broadway - Whoring Streets

      В этой необъятной холодной тьме до того непроглядной, пожирающей свет, он впервые почувствовал себя искренне свободным. Он открыл глаза, вглядываясь в сверлящую его пустоту сквозь красноватую дымку и понял, что наконец-то ему стало по-настоящему легко. Некая отрада положила на его плечо свою тонкую белоснежную руку и в успокоительном жесте огладила, даруя мнимое минутное или, скорее, секундное тепло, чтобы после исчезнуть и раствориться в языках черни со звуком свистящего ветра. Парень понял, что, в конце концов, облегчённо заплакал. Не от горя или агонии боли, а от некоего счастья, прорастающим в его груди, как зелёный росток посреди пустыни, которой нет ни конца, ни края.              В ушах лишь звенящая под тоннами водной глади тишина, проносится по телу щекоткой, будоража нервную систему. Ему здесь так хорошо – и все равно на сквозящий из реальности сырой ледяной ветер, отдающий запахом мокрого асфальта и ржавого металла; все равно на назойливые звуки почти что почившего фонарного столба. Ему хорошо. Холодно, приятно, замечательно. Есть только он и эта грань между снами, в которых прячутся неприятные для него образы, и реальностью, в которой эти образы действительно существуют. Он хочет бежать отсюда, как можно дальше, чтобы найти новую грань того одиночества, к которому так яростно стремится с самого детства. Где он будет абсолютно один бороздить свое сознание вместе с попутным теплым ветром и абсолютным безразличием до всего происходящего в месте, откуда он пришел. Чтобы больше не вернуться.              Встретить глазами слепящее солнце, розовое небо и почувствовать кожей белоснежные склоны вокруг.              Итэр              Парень поморщился, чувствуя приступ агонии во всем теле. Красноватая пелена снова появилась на глазах, начала пульсировать и сдавливать виски в своих тисках.              Итэр, очнись…              Он не хочет просыпаться. Он не хочет возвращаться. Он просто хочет, чтобы его в конце концов оставили в покое наедине со своими мыслями и мечтами.              – Итэр, очнись уже!              Блондин резко распахнул глаза, застыв на несколько секунд, чтобы сдержать испуганный вздох в груди. Боль прокатилась оглушающей волной по всему телу – явно не стоило засыпать на скамейке в такой странной и непонятной позе. Она даже пугала его самого, но что он мог поделать с этим в принципе? Правильно, ничего.              С той стороны на него смотрели испуганные - почти черные - синие глаза: двоятся и троятся так, будто он бухал не просыхая добрую неделю, а то и месяц с половинкой. Он не понимал, что происходит ровно три секунды, прямо как и тогда – в том парке после сказанных Сяо слов. Он никогда не жаловался на работу своего мозга, но капель дождей вроде стихла, а гул внутренних демонов сейчас сошел на абсолютную тишину. Только эти глаза напротив, горячее дыхание в мокрые волосы и полное непонимание ровно три секунды.              Он так столбенел лишь единожды, когда отец орал ему, что он утырок и ноль без палочки. Только сейчас обстоятельства были ровно на 180 градусов повернуты к нему лицом. Надо же, за ним приехали.       Дикое желание вернуться в эту гнетущую чернь концентрированного одиночества, где только холод и тьма, резко сошли на нет, когда блондин понял – это Тарталья. И какое же блаженное облегчение он почувствовал в этот момент, в таких ситуациях обычно кончают.              – Что, блять, произошло?! Ты не просыпался 4 минуты, я думал ты уже того – окочурился! – голос Тартальи был громким, бил по перепонкам и застревал в ушной раковине повторяющимся эхом, как на сломанном диктофоне. Раз за разом слова отскакивали и щелкали в мозгу так, что уже начинали терять смысл. Сдерживая жалобное мычание от пронизывающей кости боли, Итэр кое-как взял под контроль свои культяпки и принял вертикальное положение. Мотало его – будь здоров, как законченного торчка после роковой дозы, когда переходишь за ту самую черную полосу и пути назад уже нет.              Улица, обосранная остановка, силуэт Тартальи и гудящая за его спиной машина – все смешалось в какой-то сплошной вихрь и по консистенции напоминало передержанную на кислом молоке овсянку – склизкую и тягучую, а ещё вонючую до того, что в носу все рецепторы за секунду загибаются.              Итэр посмотрел на Тарталью и тихо выдохнул. Тот точно все понял. Разговоры сейчас в принципе были чем-то лишним и закидывать парня вопросами было самой бессмысленной вещью во всей вселенной. Карие глаза говорили за него обо всем и сразу - обо всем дерьме, которое ему пришлось пережить за эти несчастные сутки. Итэр не человек, а целая ходячая задница на ножках-спичках, жадная до поиска очередных приключений. Он та самая законченная тварь под барбитуратами, которая не соображает ни черта – совсем нисколечко, у которой мозг заглушен сплошными самокопаниями, этим рытьем в помойной яме в убогих попытках найти корень проблем, который зарыт по самый девятый круг Ада. Во благо всем святым, Итэр хотя бы не кончил свою жизнь на обосранном толчке в дешёвом клубе от передоза, как его старший брат, и это несомненно грело душу.              – Садись в машину, тут путь не близкий. Блять, как же тебя так угораздило, а? – рыжий накинул мокрый рюкзак парня на одно плечо – он напоминал какой-то склизкий и тяжёлый комок, как намоченный рулон туалетной бумаги, которым он кидался в школьном туалете, на второе взвалил обмякшее податливое тело и медленно зашагал к машине. Тарталья думал, что сейчас всем и сразу напоминал свою горячо любимую матушку – так же возится с этой повисшей в его руках проблемой, как она над тушей бухого в слюни отца. И порой парень сетовал на генетику – не повезло ему в этом плане, получил нежелательные для суровой жизни качества, однако жаловаться сейчас он не хотел: нужно человеку помочь, пока он не загнулся, и без того ходячий труп всем своим видом напоминает.                     В салоне машины непривычно тепло – кости начало ломать через пару минут, как он оказался внутри. Естественно, хотелось обратно на холод, который являлся неким анестетиком для его тела, но в поддетом сонной дымкой мозгу кроваво-красным цветом было вырезано «нельзя». Итэр терпел молча, сжав зубы до режущего скрежета, и смотрел в окно так сконцентрировано, что тело и мышцы судорожно напрягались отнюдь не из-за резкой смены обстановки.              – Эй, расслабься, – Тарталья внимательно следил за дорогой, но будто на каком-то ином – потустороннем – уровне чувствовал буквально кожей исходившее от сидящего рядом тела напряжение. Даже самый невнимательный почувствует эту осязаемую вязкую ауру, оседающую на руках черной копотью, как какая-то зараза. – Не хочешь поделиться, что произошло?              – Что произошло? Хуйня произошла, – осипшим голосом ответил Итэр. Слова слились в сплошной свист, но разобрать их было вполне возможно. Травмированные связки работали кое-как и наперекосяк, будто их вырезали кривые руки хирурга с липовым дипломом, скрутили в тугую спираль и вшили обратно со словами «и так пойдет».              – Не доебаться. А если конкретнее?              – Сестра, Сяо, вся хуйня. Кинули и опрокинули по всем фронтам в рот, в зад и раком. Такая хрень, блевать тянет, – Итэр помнил ясно момент, когда начал кашлять так, что ему начало казаться, будто он выблевал собственные аденоиды. Поэтому здесь не было ничего непредвиденного – сплошная закономерность, от которой воротило во все стороны. Его точно приговорили к четвертованию. Из судьбы вышел хуевый палач на эшафоте.              – Из последних новостей, кстати. Раз по твоим словам, они тебя кинули, то почему тогда так паникуют – мама не горюй? Подняли на уши всех, начиная с меня и заканчивая каким-то-там Альбедо.              – Эти долбоебы додумались достучаться и до Альбедо? Это как мозги должны отсохнуть! – впервые за это недолгое время Тарталья услышал его хриплый полный горечи смех, срывающийся на беззвучный мотив «идите нахуй». – А тебе лишь бы все и сразу на блюдечке подавать. Не видишь, что мне херово?              И правда. Кожа у него бледная, как у трупа, сияет в лучах восходящего солнца и слепит глаза, чуть ли не солнечных зайчиков отбрасывает. Для полноты картины не хватает трупных язв – того и гляди через часик другой появятся темные пятна, перекатывающиеся под пальцами, грозятся вытечь гнилой кровью из под лопнувшей фарфоровой кожи, если надавить чуть сильнее. И бескрайне пустые, почти бездонные глаза. Зрачок настолько широкий, что почти закрывает медовую радужку, оставляет лишь позолоченную окантовку – выглядело это как-то потусторонне красиво.              Если бы у жизни Итэра была книга, она называлась бы: «Горбатого только могила исправит», вот только его тело само по себе – могила, в которой умещается вселенская ненависть, злоба и отвращение ко всему сущему и материальному. Итэр – это собачка Муму и даже не жалкая пародия, однако пока Муму утопала в толще воды, падая в глухую темную неизвестность, Итэр стремительно рассекал пространство, приближаясь к горизонту событий, где пути обратно уже не будет.              В этом маленьком существе столько желчи, сколько нет во всем мире. Пока существуют всепрощающие – существует Итэр, который помнит все, абсолютно каждую деталь, и которому абсолютно насрать на все заповеди Бога. Итэр, у которого смысл жизни – найти способ кому-нибудь поднасрать исподтишка. И это походило на аксиому – другим парня представить было просто невозможно. Кажется, уже таким его достали из чрева матери обдолбанные в слюни гинекологи. Вот только если его сестре, рождённой на две минуты ранее, повезло, то его с размаху швырнули о стену операционной, ведь Итэр не дышал целую минуту с того момента, как только появился на этот свет.              Тарталья был наблюдательным человеком, сколько себя помнит. Он знает, что Итэру нравятся нечётные числа – он считает их красивыми, а ещё именно в эти дни случались более менее сносные для психики события, которые с натяжкой можно было бы назвать радостными. Ну, так, на троечку. По иронии, судьбоносный день выпал на 20 день сентября месяца, что вызывало какой-то кататонический приступ беззвучного смеха, граничащего с безумным. А ещё он знал, что Итэр ни разу не поднимал руку на свою сестру, какой бы сукой временами та ни была.              Блондин маленький инвалид, которого посадили в ментальное кресло, и пока тело было в более сносном состоянии, душа уже была где-то на третьей стадии разложения – в ней копошились мясные мухи и росли личинки. И этот факт не радовал Люмин. Она вроде как хотела быть близнецом без близнеца, похоронить где-то воспоминания о том, кто такой Итэр и кем он был, а затем забыть, как страшный сон. Чтобы что? Чтобы не прятать полные стыда глаза за челкой, когда ее брат проявляет заботу так, как умеет – бьёт ебальник обидчику. И ей за это стыдно. Что он так решает проблемы. Что он в принципе такой «не такой». Вся его жизнь – минутная мотивация и глупая вера в свои силы, к примеру, как когда насмотришься кулинарных видео на Ютубе, идёшь делать по инструкции, стараешься и пыхтишь, лепишь что-то годное, а получается какое-то дерьмо. И все твои труды, вера в лучшее и внутренний Гордон Рамзи пешим ходом идут туда, куда Макар телят не гонял.              Итэр застрял в этом цикле, проходил через все стадии принятия, вроде как поднимался, а потом снова падал лицом грязь – отправной точкой стал момент, когда Люмин, брюзжа слюнями ему в лицо орала, кто он и кем является по жизни. Правильно говорят: «бойтесь гнева терпеливого человека». Гнев Итэра страшен – молчаливый, нагнетающий, вселяющий ледяной ужас в душу человека. Он будет несколько минут смотреть пронзительным и проницаемым взглядом, а затем нанесет удар. Ударом для сестры стала громко хлопнувшая дверь, а затем сплошная тишина. Все, как она хотела. Близнец без близнеца. А Итэр Люмин никогда не бил.              В роли учителя у него никто и никогда не выступал – таких он посылал далеко и надолго в далёкое пешее. В советах не нуждался, жизнь ему надавала таких прямо в лицо, вдолбила с ударами кулаков, однако Тарталья все ещё был рядом. Обычно в четные дни с субботы на воскресенье Итэр неизменно являлся на порог его квартиры, побитый, как собака, и пах всеми прелестями городской свалки, весь поникший, опустив плечи. В такие моменты рыжеволосый ясно видел, что тот на грани. Шаг влево, шаг вправо – расстрел, полет вниз навстречу неизвестности или сырому асфальту, полная капитуляция, но вместо белого флага в его руке – синяки на запястье и фингал под глазом, а в губном желобке застоялась почти черная струя запекшейся кислой крови.              В таких вечерах было смысла больше, чем во всей его жизни, насчитывавшей ровно восемнадцать лет – пространство и лёгкие заполняла тишина, да и в разговорах они не нуждались. В молчании было куда больше взаимопонимания, чем в часах запутанных слов и мыслях. Тарталье не нужно было много, чтобы точно знать, как Итэру хуево, и как много морфина он хочет сейчас. Но лошадиной дозы анаболиков тому было уже мало – болит не тело, а душа, а такую боль никакие таблетки не заглушат и алкоголь тратить – все это пустое, вернётся после крепкого сна и ударит по мозгам вместе с похмельем.              Поэтому оставалось только сжать зубы и кулаки покрепче, набрать в грудь побольше воздуха и терпеть до белого каления. Терпеть вечное молчание Сяо о том, где он пропадает, куда постоянно уходит и появляется через несколько дней. Терпеть неудачи в попытках тому помочь, снова нырнуть с головой в непроглядный холодный омут и гадать, где и что он сделал не так, почему годы таблеток, терапии и понимания вот так просто сгорают на его глазах, оседая горячим пеплом на дрожащих пальцах, обжигая окровавленные запястья. Почему все, абсолютно все, катится по наклонной в глубокую пизду, нахуй, да куда угодно – впадает в отрицательный рост и все тут, ничего не поделаешь. Ни-че-го.              Все старания, все, что Итэр так старательно выстраивал своими поломанными руками, рушится, как кривая пизанская башня. А потом он понял – сломанный человек ничего путного или сносного построить не может. И ему оставалось ждать, смотреть, куда это приведет, плыть по течению, отдаться этим бурным потокам. И к чему это привело? К двадцатому дню сентября месяца.              Блондин дрожащими руками закрыл свое лицо, наклонившись вперёд, будто находится в очередном приступе агонии. Его поза напоминала отчаянно молящегося богу человека, да только Богу проще притвориться слепоглухонемым – никакие чудеса света не произойдут, если он сейчас откроет свою душу и всё-таки сорвётся. Чисты только животные и дети – и те, и те в силу своей неосмысленности по константе непорочные существа. Остальные отправятся прямиком в Ад.              Он знал, что так произойдет. Заранее знал, что жизнь его давно невзлюбила за какие-то проступки или грешки из прошлой жизни, за которые его реинкарнация так расплачивается. Он знал и готовил себя морально к такому удару, но подготовить себя к подобному исходу невозможно в любом случае. Горечь утраты и боль потери нельзя просто взять и заблокировать по щелчку пальцев, как это делают волшебники в детских сказках и мультиках. Розовые очки разобьют слащавые феи, которые потом улетят в свои сказки развлекаться с Питер Пеном, а он останется выковыривать осколки из собственных глаз наблюдать за тем, как день за днём его мечты рушатся.              Тарталья за свою жизнь наблюдал только два раза, как плачет Итэр. Первый – в пьяном угаре, когда он сорвался в ссоре с Сяо около года назад. Второй раз на кухне, когда разряженный телефон полетел на паркет, а вымокший рюкзак отправлен в стирку.