Обсессия

«Солнце начало садиться (простите за сказанное в страхе)

Когда ты проснулся (и все, о чем я прошу тебя, это услышать)

Мои ноги не были покрыты (Девушка с золотым сердцем)

Когда ты начал одеваться (я убит изнутри на рассвете)

Солнце начало садиться (солнце только что взошло)

Когда ты проснулся (Не может сосчитать все сердца, что я разбил)

Мои ноги не были покрыты (мальчик с разбитым сердцем)

Когда ты начал одеваться (Его цель - все разорвать)»

​ XXXTENTACION – tightrope

             Повисшая тишина казалась осязаемой и тяжёлой. В лёгких вакуум, а в голове – пустота. Он сидел так около получаса, не проронив и ни слова после того, как старенький потрёпанный телефон окончательно отправился на тот свет с ярким хрустом пластика и битого дисплея. Руки дрожат, охваченные тремором и толстыми кусками льда – холодные, как у трупа в морге. Тело готовится вскрывать его личный патологоанатом по имени Тарталья, чтобы заглянуть в душу своими бездонными и жадными до подробностей глазами – он сидит напротив и пытливо выжидает момента, пока Итэр отойдет от приступа ослепляющей ярости и откроет рот, соизволив расписать поминутно, где и кто соснул конца.              Во рту сухо, в глазах будто тонны песка засыпали и закопали в нем собачье дерьмо, спать хочется неимоверно, но блондин сидит, как неприкаянная душа и смотрит в одну точку, собирая рой мыслей в своей голове и составляя из этих пазлов единую картину тех событий, которые с ним произошли. Правда, упуская тот момент, что несколько часов, вернее, почти сутки, просто выпали из его сознания – превратились в вязкую черную жижу, которая затягивает и заражает твое сознание, атрофирует воспоминания и убивает все то живое, что смогло как-то спастись, найдя в гнилой душонке укромный безопасный уголок.              – Мы с Люмин довольно сильно поругались, дело дошло до рукоприкладства, – голос сипит и хрипит так, словно он орал битый час в глухой чаще.              – Ты ей прописал в лицо что ли? – Тарталья все ещё сидит напротив, подперев голову рукой, а Итэр смотрит на него теперь, как на законченного дибилоида – человек, который с отличием заканчивает второй курс экономического не может сложить элементарно 2 и 2 в своей рыжей голове. Чайльд человек до жопы злопамятный, ни одну деталь не упускает от своего пытливывого лисьего взгляда и наверняка должен был давно понять, что у Итэра есть определенные постулаты в его короткой и яркой на черные события жизни, главным из которых является – сестру не бить, холить и лелеять, однако сейчас сидит с заумным видом психолога с липовым дипломом за пазухой и строит из себя дурочка начальных классов.              – Ты совсем? Конечно, нет, – Итэр хмурится, щурится и будто скалит зубы, забавно морща нос. Он дрожащим пальцем указывает на потрёпанный пластырь на лбу – давно отсыревший и держащийся на честном слове. – Она постаралась, пепельницами и тарелками кидалась, как озверевшая. Все потому что я посмел обидеть ее милого Дайнслейфа.              – А по отцу он кто будет? – от чего-то в глазах Тартальи проскользнул заинтересованный огонек. С чем это связано – блондин так и не понял, да и все равно ему, честно бы признаться, он никогда в чужие дела нос не совал и не считал это нужным, своих хлопот по горло, а умением сплетничать со своей прямолинейностью он никогда похвастаться не мог. Видать, какие-то личные счёты, или же Чайльд составляет в уме список тех, кому пора бы сворачивать головы за все произошедшее. Итэр не знал.              – Откуда я знаю? Петрович какой-нибудь, не прикапывайся к подобным мелочам, я о нем знаю ровным счётом 0 без палочки, – парень откинулся на спинку стула и запрокинул голову, выдыхая спертый воздух из горящих лёгких и чувствуя себя ужасно усталым после всего, что произошло. – Именно поэтому я и начал с ней профилактическую беседу.              – Ну хотя бы фамилию.              – Еще одно слово и эта тарелка полетит прямо в тебя, – фыркнул и огрызнулся Итэр, открывая глаза и смотря в белоснежный потолок. Взгляд плыл, как у какого-то синебота под белочкой – как логотип DVD отскакивает от угла квадрата, так и люстра быстро вырисовывала линию своего прямолинейного танца. Хотелось отрубиться, найти кабель питания и выдернуть из розетки, вот только Итэр был живучим малым сколько себя помнил, а мозг его – приспособленным.              – Понял, молчу, – Тартальи в примирительно жесте поднял руки и точно так же откинулся на спинку своего стула в ожидании продолжения.              – После этой ссоры я, не глядя, взял что-то из своих вещей и пошел шляться, куда глаза глядят. Тогда в голову пришла идея дозвониться до Сяо, а ты его знаешь и в общем…большой помощи я не ждал, хотел перекантоваться у него пару дней, пока найду квартиру, а дальше бы уже видно было бы. Ну, мы встретились, однако он сказал, что нам нужно расстаться и вся хуйня…– вся культурность летела в мусорное ведро. Метафорически. Метафорически он покуривал, метафорически сжевывал собственный язык и зализывал им раны. В действительности сидел, как овощ, игнорируя тот факт, что все тело немеет, покрываясь леденящими иголками. Не хотелось ничего. Только спать беспробудным сном и видеть десятые, двадцатые и тридцатые сны, и так далее до бесконечности.              – Вот блять…– Тарталья, видимо, понял весь масштаб пиздеца и точно также прикрыл глаза.              Они были года три вместе. Сяо – странный малый, как его называл Тарталья про себя, со своими демонами в голове и какими-то хмурыми загонами. Вечно отстранённым скептик, который душнит настолько, что форточку хотелось открыть в реальности. Прямолинеен до зубной боли, огрызается похлеще Скарамуччи, однако такой индивидуум каким-то образом смог заграбастать себе такое солнце, как Итэра – вечно веселого открытого парня. И каким образом эти две противоположности сошлись, при каких обстоятельствах и вообще КАК – одному Богу известно, это одна сплошная загадка Жака Фреско. А Итэр…он нахлебался и в итоге захлебнулся. Такой странный союз долго бы не протянул и вообще удивительно, что они были вместе не месяц, а целых три года. Чайльд разумно на свой взгляд полагал, что эти отношения блондин тащил на своем горбу с огромными усилиями, однако от чего-то понимал он Сяо, как никто другой. История трогательная, однако финал ожидаемый.              – Ты наверняка не знаешь, но они тебя ищут, – спокойно выдал Тарталья, так обыденно, будто читает заголовки еженедельной газеты утром под чашечку крепкого кофе. Тарталья тот человек, который будет новости с расчлененкой читать с абсолютно ровным выражением лица без намека на какое-то отвращение. Вещь-то обыкновенная.              – О, да? И какое мне до них дело? – парню было неиронично наплевать на все то, что происходит до сих пор. Какие там у них заварушки, какие у них там проблемы – абсолютно до лампочки. Он добровольно сам вступил на этот эшафот и с лязгом гильотины отрезал себя от остального мира, желая как можно скорее обособиться. Итэр – натура нежная, обидчивая и пиздопротивная, когда это нужно. Скандалы он закатывать не умел, зато уходил далеко и надолго, если был уже совсем на пределе. Сгорел, как спичка. А пеплом ни дышать, ни жить нельзя – отравляет, оседает на слизистой и в лёгких крошащимся цементом, мешает жить. Ритуалы очищения, тонкое душевное равновесие, йога или ещё какая белиберда – все это собачий пук. Пар он обычно выпускал в парке глубокой ночью, отбивая костяшки пальцев о ствол крепкого дерева. Сейчас тут ни дерева, ни глубокая ночь, зато телефон старый под рукой, которому он клялся в вечной безоговорочной любви – лежит на полу разбитый и более не подаёт признаки жизни. – После всего того, что они мне сделали и сказали, МНЕ, – он указал пальцем на себя, ткнув им в грудь, – не должно быть похуй? Ты какую такую школу клоунов заканчивал? – кривая усмешка заиграла на его губах какой-то худой попыткой скрыть все то отчаяние, которое океаном плескалось в омуте карих глаз – таких же пустых и бездонных.              – Ну, можно же как-то сказать им, чтобы шли нахуй, оборвать все связи и так далее…              – Я это уже сделал. И ни о чем сожалеть не собираюсь. По крайней мере, не давай мне повода, – он отодвинулся от стола, резко поднялся и ретировался в комнату, чтобы снять с себя мокрую одежду и хоть как-то привести свой внешний вид в приемлемый.              В кромешной тьме в голову обычно лезут какие-то странные мысли. С понедельника по пятницу он реалист с нотками пессимиста, с субботы на понедельник – оптимист до мозга костей, готовый свернуть любые горы. Однако, сейчас, если верить календарю, суббота, а хороших настроений все никак нет, как и идей в равной степени. Строить планы на будущее в таком подвешенном состоянии – одно что балансировать на тонком канате над пропастью, где полыхает огонь. Шаг влево, шаг вправо – итог понятен. Мозгом он понимает, что действовать сейчас с пылу с жару – самое тупое решение, которое он сможет принять в своей жизни, но а что делать? Клепать из говна и палок какие-то представления о том, что он будет делать и куда себя подать?              Итэр стянул с себя толстовку, следом за ней на пол полетела и футболка. Вещи сейчас напоминают какие-то половые тряпки и шлепаются о паркет с характерным звуком – каким-то чавкающим. Рюкзак давно опустошен – все документы сейчас сушатся на подоконнике, ноутбук положили на батарею и обложили иконами, чтобы точно была гарантия того, что он сможет-таки запуститься. А все остальное…ну, что ж, в утиль. Он не располагал достаточными финансами, чтобы и крышей себя обеспечить, и обновки прикупить, поэтому пришлось полагаться на помощь Тартальи, как бы прискорбно это ни звучало. От самого себя и от собственной беспомощности становилось тошно до спазмов в горле.              Его непомерная любовь и чувство крепкой привязанности сыграли с ним злую шутку. Такие глупые и теряющие значение слова каждый раз, как голос в голове эхом отбивает их о каемку сознания – сводят с ума и заставляют его хаотично метаться в самом себе, чтобы найти эту точку невозврата. Где он переступил ту грань и осознанно вверг себя в эту пропасть. Какая череда событий подвела его за ручку к краю и доброжелательно толкнула в темноту, оказывая некий акт милосердия, ибо понимал – он сам бы не решился. Ему было страшно ощущать собственными руками эту тьму на ощупь, страшно было исследовать доселе неизведанное странное чувство горького отчаяния, поселившегося где-то в глотке. На плечах от чего-то висело чувство долга, по ощущениям – как горы, на вкус как как плод боярышника: вяжет язык, слипает губы и заставляет молчать. Он все ещё тут, потому что тело работает на одном «надо». Такую жизнь он не мог назвать «жизнью», одно существование, как в скрюченной выкрученной петле, уехавшей наискось.              До помутненного и увязшего в собственных думах рассудка не сразу дошло, что вот он уже около получаса просто стоит на месте, впечатав взгляд в окно так, будто видит там целый звездопад – завораживающий и такой далёкий, как и вся картина мира вокруг него. Собственные руки не ощущаются как что-то, что принадлежит ему, не воспринимаются, как должное – действуют сами по себе. Сознание кажется чем-то обособленным и оторванным от самого тела, а то действует на автопилоте, повторяет заученные движения. Он наклоняется, поднимает собственные вещи, накидывает сухие и следует в коридор – тихо, совсем неслышно, как призрак, чтобы дойти до ванной, закинуть все в корзину для белья, развернуться и повторить маршрут в обратном направлении.              На кухне подозрительно тихо, лишь одно выдавало присутствие человека – терпкий запах дыма от яблочных сигарет, которые так обожал Тарталья. Тот наверняка впал в глубокие раздумья, пытаясь анализировать ситуацию и как помочь Итэру в его «маленьком» капризе исчезнуть отсюда навсегда. Забиться в самый дальний угол и больше никогда не возвращаться, не видеть знакомые лица, не ощущать приступы тошноты от отвращения ко всем и самому себе в первую очередь. И блондин не мог его винить в этом. Он несколько секунд стоял у двери в комнату, пытаясь собраться с мыслями, а затем, открыв ее, шагнул в густую тьму, чтобы вновь вернуться в канитель удушающих кошмаров под названием «сон».                     

***

             Тарталья – в основном и почти всегда человек принципов. Если сказал подумал, что будет рядом всегда и до самой смерти, значит так и будет. Он старался не описывать это, как «мужик сказал – мужик сделал», как любил его отец, однако выходило все, по сути так. И все, что сейчас оставалось ему – сидеть, осознавать, во что он влип, и придумывать варианты развития событий. Их было два. Первый – самый гуманный – убить Итэра во сне, чтобы не мучился лишний раз. Освобождение души от всех тягот самая добродетельная вещь, которую он совершал и будет совершать. Второй вариант – менее гуманный, долгий, муторный и запарный – помочь парню сбежать ото всех в том числе и от себя самого, как бы глупо и наивно это ни звучало.              Рыжеволосый тяжело выдохнул тонкую струю сизого дыма и откинул голову на стену. Они не были связаны каким-то общим прошлым, их дома не стояли по соседству, они не делили игрушки и не качались на одних качелях, однако общались и ощущали друг с другом себя так, будто росли в одном отчем доме. Итэра хотелось защищать, смотреть на его веселое хитрое выражение лица, как если бы он действительно был частью его драгоценной семьи. Мелких хотелось охранять и бдеть за ними точно также. Тяжёлые размышления прервала вибрация телефона. Он перевел взгляд на смартфон, не поворачивая головы, но, увидев, от кого сообщение, всё-таки взял гаджет в руку.        Скар: Итэр у тебя, не так ли? 04:35              

Ну, допустим, что да. 04:36

      

Какие-то проблемы? 04:38

      

      Тарталья вглядывался в яркий дисплей, незаметно для самого себя хмуря брови и делая очередную затяжку. Телефон завибрировал.        Скар: И что ты собираешься с ним делать? Подумал бы для начала, придурок. 04:43 Ты знаешь, что к добру его «бывший» за ручку не приведет. 04:45              

Я все это прекрасно понимаю. Он не узнает)) 04:45

       Скар: О, ты так уверен??? Ты хоть понимаешь, во что влип?! Хорошо, ладно, допустим я улажу дела с полицией. Но ЦИСИН, СЦКА ТЫ ПОНИМАЕЩЬ ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ ВООБЖН?! 04:46              

Успокойся, у тебя аж буквы ахуели 04:47

      

Они не узнают, если никто ничего говорить не будет //>.< 04:47

      

В конце концов, он сам об этом попросил!) Все, чпоки, я спать ^3• 04:47

       Скар: Пиздец, Тартагила, я с тебя в ахуе. 04:48                     Тарталья коротко хохотнул, выключив дисплей и одновременно затушив бычок в пепельнице. Он ещё раз выдохнул и поднялся, отряхнув джинсы от несуществующей пыли. Стоит расслабиться. Раз Скарамучча взял на себя разборки с полицией, то переживать лишний раз не стоит. Мысли о гуманном варианте растворились точно также, как уходящая ночь в утреннем зареве. Лето обещало быть холодным, однако, от чего-то ему казалось, что это так лучше. Уходящая вслед за тикающими стрелками тьма забирала с собой все переживания и волнения этой ночи.              Парень потрепал собственные волосы и плюхнулся на диван в зале. Интересно, а о чем сейчас думает Итэр? Наверняка о сложившейся ситуации, о своих чувствах, анализирует прошлое. Или, может быть, забылся сладким спокойным сном, чтобы перенести все это было куда легче, чем в чёрствой холодной реальности. Итэр всегда казался ему оптимистом, однако теперь он ясно увидел, что тот четкий реалист с нотками пессимизма – уж слишком резко все на корню рубит и не строит у себя в голове нефритовые замки на седьмом небе под названием «прекрасное будущее». Он в крайне херовом положении – даже и не позавидуешь. Но Тарталья точно знал – он обязательно поможет, следуя какому-то своему долгу или даже желанию. Он не знал наверняка, но почему-то точно был уверен, что все пройдет действительно, как по маслу.              За этими размышлениями он погрузился в мягкие объятия морфея, чтобы с наступлением нового дня сделать все в самом лучшем виде.