Место

***

Итан выглядит неправильно мертвым. Карл не знает, зачем он потащил его тело с собой, просто не мог оставить его там. Карл до сих пор не может заставить думать себя об Итане, как о теле, хотя прошло уже больше шести часов. Если бы была регенерация, она бы уже началась, верно? Но и разлагаться, как полагается трупу, Уинтерс не собирается. Никаких трупных пятен или окоченения, даже роговица глаза только слегка стала мутной, никаких пятен Лярше. Карл отлично разбирается в трупах и с точностью может сказать, что Итан не труп. Не настоящий. Он застыл в этом своем состоянии, с посеревшей кожей, разломом ребер и чернотой грудной клетки. Карл проверял — кровь не сворачивается, но и не вытекает дальше — застыла темный холодной слизью там, где было сердце. Хайзенберг не рискует трогать голыми руками — не может объяснить себе сам, вряд ли боится занести инфекцию, тут и без него постарались на славу, в ране сор, ветки, листья, пепел. Карл аккуратно все вычищает, как может, но не трогает голыми руками. Что-то внутри него, что-то отдающее первобытным, древним и животным не хочет притрагиваться к этой черной слизи. Итан неподвижно лежит на каталке. Карл находит весь алкоголь в оставшейся части фабрики, стаскивает и укрепляет свое убежище железом, прогревает несколькими хрипло булькающими печками, обкладывает пледами — Итан же вечно мерзнет. Такой мерзлявый. Особенно сейчас, когда даже Карл чувствует холод через плотную ткань перчатки, опуская ладонь на его лоб, чтобы осторожно убрать волосы с бледного лица. Где-то за стенами его укрытия все еще идет война. Миранда, мегамицелий, да волчьи и упырины стаи, спугнутые военными, выползли как тараканы — казалось, что никого не осталось, а через несколько минут вся долина полна живых мертвецов. Карла это не волнует. Карл пьет. Заливает в себя все, что у него есть, сидя на полу, рядом с каталкой, громогласно рассказывая Итану, как мечтал все эти годы завалить сучку-Миранду, как планировал, и какое это неебическое разочарование на самом деле. В пьяном угаре он натыкается на сосуд с Каду — функционирующим, пульсирующим отростком, — и решает, а почему бы и нет. Надо же хоть что-то делать. Терпение никогда не было сильной стороной Карла. Он максимально осторожно, для человека, в котором куда больше спирта, чем организм вообще рассчитан, вынимает плотный влажный кусок плесени на ладони и подносит к груди Итана. Кусок куда больше и, наверное, стоило подумать об этом заранее, не будет же он запихивать, в самом деле. Черная дрянь неожиданно оживает, хищно выкидывает щупальца и впивается в Каду. Сильно тянет на себя, и пьяный Карл от неожиданности отпускает. Кусок плесени с мокрым шлепком падает на обнаженную грудь Итана и застывает. Карл тоже застывает и недоуменно таращится, как Каду, как плотный, почти живой слизняк, такой же, как живет внутри него, изворачиваясь, рвано уменьшается, слово нечто, внутри Итана, поглощает его. Карл бы даже сказал — жрет, голодными торопливыми кусками. Ему даже слышится крик, хотя у этого сгустка же нет рта и связок, может это отзывается его собственная часть. Тварь внутри Итана, жрет такую же тварь, что внутри Карла. Это волнующе. Карл представляет, как однажды Итан откроет рот, полный черной слизи, и так же жадно сожрет Карла, всего, целиком. Это отдается совершенно неуместным резким теплом в паху. Карл выливает в себя остатки из ближайшей бутылки и это оказываются те самые последние капли. Его вырубает на полу, на старых пледах; укрытый собственным плащом, похороненный тяжелыми, густыми, алкогольными снами о не-мертвом Итане. Убежище трясет от взрывов. *** Итан чувствует давление на груди и не может пошевелиться. Эвелина сидит на его животе, но она слишком тяжелая для своего возраста, слишком тяжелая для человека. И у нее на руках ребенок в знакомом розовом костюмчике. Итан не видит лица, но он уверен, что это Роза. — Ты мертв. Эвелина мягко покачивает его девочку, не давая ему увидеть ее лица. Итану необходимо увидеть ее, убедиться, что с ней все в порядке, но он не может двинуться. — Ты давно-давно мертв. Умер три года назад. Эвелина звучит нежно. — Нет! Итану удается вытолкнуть из горло полустон-полукрик. Эвелина даже не смотрит на него, продолжает укачивать ребенка. И только сейчас Итан понимает, что не слышит Розу. — Джек убил тебя еще тогда. Итан видит, что ручки ребенка шевелятся, но она молчит. Эвелина медленно поворачивает девочку, и Итан наконец видит. Это Роза, он уверен, что это Роза, но вместо лица у нее черная, густая жидкость. — Нет! Итан болезненно воет, а Роза на руках Эвелины вся растворяется, растекается этой густотой, затапливает собой все пространство вокруг. Итан чувствует как его волосы становятся мокрыми, как жидкость добирается до его щек, заливается в уши. Итан пытается кричать, но не может — чернота заливает его рот и нос, он давится, пытается отплеваться, но жидкость упорно толкается внутрь, стягивая связки, заполняя его легкие. Эвелина медленно поднимается, продолжая мягко и нежно улыбаться. Чернота заливает его глаза. Он делает еще один рывок, пытается открыть глаза и… Итан просыпается. Он пытается сделать вдох и у него это наконец-то получается. В груди что-то булькает, но горло, язык и рот дерет сухость, Итан вяло двигает языком, ожидая почувствовать трещины, но вместо этого чувствует странный затхлый вкус; Итану кажется, что на языке и в горле что-то шевелится, совсем как та чернота, и его желудок сводит спазмами, желудочный сок обжигает глотку, но выше не идет. — Хей, хей, хей. Раз-два-три, проверка связи! Земля вызывает Итана, Уинтерс прием, как слышно? Итан тонет в новом, резком запахе — табак, алкоголь, техническое масло, — и тот мягко лижет его ноздри и рот, заменяя собой вкус затхлости. Итан теряется в пространстве, давление на груди сменяется царапающимся теплом под лопатками, он пытается двинуть рукой, и от каждого пальца вверх по рукам и ногам вспыхнула острая боль. Итану в нижнюю губу упирается что-то жесткое, болезненно бьется о зубы, а затем сладко мягкое тепло потекло по губам, щекам, в рот. Итан с трудом понимает, что это просто вода, потому что вода не может быть такой вкусной, такой настоящей, такой живой. Когда кружка исчезает, Итан снова стонет, в этот раз разочарованно. — Итан, твою мать, открой глаза, давай, постарайся для меня. Хриплый взволнованный голос слишком громкий, но отдается чем-то приятным в затылке и в груди. — К.рл…? Итан вспоминает, что у него есть глаза, где они и как ими пользоваться. Сначала он ничего не видит, наверное, не получилось с первого раза действительно открыть глаза, но затем тьма разделяется на пятна и тени, затем становится больно-ярко, и Итан жмурится. — Отлично, умничка, а теперь давай спи. Итан пытается снова открыть глаза, но пространство снова ныряет вместе с ним, вокруг снова становится давяще тепло, и он проваливается. В этот раз его не встречает шевелящаяся ледяная темнота с улыбающейся Эвелин, он проваливается в блаженное ничего. Итан просыпается еще несколько раз, но все едет по одному сценарию — Карл, вода, сон. В четвертый раз Итан открывает глаза осознанно. Несколько минут просто дышит, рассматривая потолок. Убедился, что ничего интересного нет, но и ощущение от того, что он что-то видит, само по себе приятно. — Привет. Карл выглядит так, словно он попал в аварию. Судя по запаху, с ликеро-водочным магазином. И звучит он, странно. — Привет. Подходит в несколько быстрых шагов и обнимает. Крепко, Итан чувствует его пальцы на своих ребрах, влажный и горячий выдох у себя на шее, густой запах табака, алкоголя, пота, грязи и, почему-то, паленой шерсти. Итану должно быть противно — Карл пахнет как человек, который очень долго не мылся и еще дольше пил, — но ни отвращения, ни брезгливости нет, только тепло. Итан смущенный собственными эмоциями, хрипит: — Не думал, что ты любишь обнимашки. — Иди на хрен. Они стоят-сидят так еще какое-то время. Итан чувствует, что снова начинает засыпать. — Меня долго не было? — Три дня. По виду Карла, Итан успел предположить, что его не было куда дольше. — А что?.. Итан даже не был уверен, что хочет спросить в первую очень: что с Карлом, что с Мирандой, что с Розой, что с самим Итаном. Карл сам выбирает, в порядке собственных приоритетов: — Сука тебя убила. Карл прижимает ладонь к его груди, слишком аккуратно и мягко, так что Итану становится не по себе. Он не уверен, что хочет смотреть вниз, но все же опускает взгляд. Ничего не видит: на нем растянутая грязная футболка. — Я не… Я не мертв. Карл кивает. — Роза? — Жива. Все еще у сучары.

***

Миранда выглядит мертвой, по-человечески мертвой. Итан мог бы в это поверить, если уже не видел, как в такое же хрупкое человеческое тело всадили целую обойму. На лицо мужчина больше не смотрит, пусть изображает кого хочет. Итан не верит. И не подходя ближе, разряжает в беспомощно лежащую женщину, сначала все имеющиеся у него патроны для дробовика, а затем расстреливает кристализировавшееся тело и землю всем, что у него осталось. Он роняет бесполезный пистолет. Если бы не Роза на руках, он бы не поленился расстегнуть джинсы и опорожнить мочевой пузырь на это место.

***

— Идиот, — бормочет Гейзенберг, и Итан согласно кивает головой, с трудом подтаскивая собственное кристаллизующиеся тело к груде металла. Падает на землю, уже не больно, только холодно, но ему все время холодно, привычно холодно, и прижимается спиной к деформированной груди Карла, туда, где ворочается Каду, откуда тянет почти обжигающим теплом. Темное пятно на выгоревшем небе стремительно поднимается, несколько бесконечно длинных минут висит на одном месте, и целенаправленно движется на запад. Дочь на руках не-мертвой жены направляется в закат — идиллическая картина, почти идеальный хеппэнд. Итан закрывает глаза, чувствует движение, но никак не реагирует, только сосредотачивает на том, чтобы оставшимися пальцами удерживать детонатор. Чувствует горячее дыхание на шее, чувствует, как что-то настойчиво вытягивает опасную игрушку из калечной руки. — Отдай, — голос Карла уже больше похож на человеческий, но Итан не придает этому значение, только послушно разжимает пальцы и проваливается в обжигающее тепло, поглощающее его со спины, переходящее на плечи и затылок. Взрыва Итан уже не слышит.

***

Он просыпается. Он не хочет просыпаться. О таких, как он, когда-то, в далекой нормальной жизни говорили — не утренний человек. Его мозг просто не загружался до первой кружки кофе, до первого утреннего трека, иногда даже до звука загрузки ПО рабочего компьютера. А сейчас, перед глазами все плыло, все болело и было холодно. Чертовски, чертовски холодно. Как если бы он уснул в сугробе голышом. — Уинтерс, твою мать. Обстановка как в морге. Через несколько секунд тупого моргания и осмотра под непрекращаемые мат Хайзенберга Итан понимает, что не как. Бывший лорд раздраженно фыркает, замолкая на божественную минуту, переставая заполнять собою все пространство, затем что-то рядом дергается, Итан слышит скрежет металла, морщится, но все же открывает глаза. Карл выглядит… Злым. И растерянным. Хотя, скорее второе, чем первое. Он выпутывается из черного мешка, пинком загоняет его под каталку, затем что-то замечает, нагибается и достает свою потрепанную шляпу. Из одежды на нем только жетоны и безмен. А сам он выглядит так, словно все еще не до конца определился с формой — из его тела торчат куски железа, закрывая одну ногу, левый бок, плечи и, наверное, спину — Итану с его места не видно, разнокалиберной броней. Несколько штырей выглядят так, словно они пронзают его тело насквозь. Даже из щеки и из брови торчит несколько железок, в которых мужчина распознает патроны. Вместо одного из глаз прокручивается нечто напоминающее оптический объектив камеры. Все это двигается, дышит, подрагивает, переливается живой волной и, кажется, совершенно не волнует Гейзенберга. Итан судорожно пытается сглотнуть, но в горле слишком сухо, и намеренно не смотрит тому ниже пояса, не уверенный, что вид проткнутого железом члена ему понравится. Карл надевает шляпу. — Пиздец. Даже сдохнуть не могу нормально, ты меня и на том свете достанешь. Итан опускается взгляд на свое тело. Он старательно избегал этого момента, потому что, да, взрыв. И он — в эпицентре взрыва. По скромным познаниям Итана от его тела вообще не должно было ничего остаться, ну или совсем уж кровавое месиво. Однако на разделочном столе патологоанатома лежит вполне себе опознаваемое тело. Только в разобранном состоянии. На весах лежит печень и что-то подсказывает Итану, что она его, как и лежащие рядом кишки. Кусок из грудины аккуратно вырезан и отложен, но Итану с его места не видно, куда именно. Он надеется, что недалеко. От запаха ему становится не по себе, единственное, что радует — его вряд ли вывернет, поскольку желудок, как и его содержимое тоже находятся рядом и даже в пределах его видимости. У Итана холодеет затылок, в минутной панической мысли, а не лежит ли и его мозг так же, отдельно где-нибудь рядом. Он пытается приподняться, но не получается, что усиливает панику. Гейзенберг подходит со стороны головы, но Итан слишком взволнован возможной препарацией своего мозга, чтобы все еще думать о его возможно истыканном железом члене. Карл ржет, тыкает пальцем в печень, рассматривая ее едва ли не с голодным интересом, но вполне галантно предлагает: — Помочь собраться, Уинтерс? У Итана нет сил его даже послать. Ему кажется, что если он откроет рот, то либо развалится на части, хотя, куда бы, казалось больше, либо заорет. Это его, черт возьми тело. Его органы. И если отрезанную ногу или откусанные пальцы его психика еще как-то могла принять, то это… — Что язык проглотил? Мозг-то у тебя все еще на месте. — Кажется, Карл что-то все же видит в его взгляде, потому что перестает ковыряться пальцами в его органах, а начинает действительно быстро, профессионально укладывать их на место. — Да не ссы ты так. Сейчас укомплектую, будешь как новенький. Итан закрывает глаза, потому что это слишком даже для него. Но тут же получает по щеке, даже не пощечину, а легкий шлепок. Глаза он тут же раскрывает, но издать возмущенный звук не успевает — взгляд у Карла непривычно сосредоточенный и серьезный. — Держи глаза открытыми, Итан. Как я пойму, что ты не сдох? Итан водит взглядом по секционной, смотря куда угодно, только не на себя. Цепляется взглядом за подошву ботинок и, если это не результат кровавой расчлененки, то это должен быть человек. По неизвестной ему, Итану, причине, решивший прилечь, отдохнуть. Хотя нет, вполне вероятная причина сейчас аккуратно укладывала недостающий кусок грудины на место. Органы внутри чувствовать неожиданно тяжело. И холодно. Гейзенбергу в руку прилетает предмет, похожий на пистолет, он приставляет его к ребрам и начинает присоединять их обратно. Итан чувствует толчки изнутри ровно под тем место, где сейчас работает Хайзенберг, кажется, Карл их тоже чувствует, поскольку от останавливает и хмурится. Легкие странно давят, сжимаются, сокращаются, дергаются. Итан делает первый за все это время вдох. И вот тогда он все-таки орет. Он никогда не представлял, что дышать настолько больно. Все то, что он чувствовал до этого — несравнимо с тем, что накатывает на него сейчас. Он чувствует пульсирующую разрывающую боль каждого перелома, каждого повреждения, каждой раны. Карл вцепляется одной рукой ему в горло, второй продолжая удерживать на месте кусок хряща, прикрывающий бешено бьющееся сердце, наваливается сверху всем телом, не давая мечущимся Итану похерить всю работу. Это продолжается недолго: через несколько минут Уинтерса отключает от болевого шока, и Карл, как может быстро, закрепляет грудину и зашивает с помощью степлера кожу. Он рассматривает бессознательно, подрагивающего во сне, но определенно точно живого Уинтерса с восхищением. Проверяет сердцебиение, которого еще 10 минут назад не было, оттягивает верхнюю губу пальцем, рассматривая как белые десны розовеют и радостно бормочет: — Бессмертный ублюдок. Он обнажен, Итан обнажен, и, при других обстоятельствах, Карл бы не спешил исправлять положение дел, но сейчас он собирался выяснить где он и как можно быстрее свалить, прихватив с собой свою плесень, а делать это совершенно точно лучше с позиции силы, прикрыв тылы, а не пытаясь внушить противнику зависть. Карл напряженно поводит плечами и часть металла болезненно звонко осыпается на пол. По икрам и животу вниз лениво ползут капли крови. Бывало и хуже. Он не хочет отходить от Итана. У Карла ощущением, что сегодня он поседел окончательно, когда увидел кого-то с пилой у виска Итана. Теперь этот некто валялся на полу, а лицо его, от переносицы, до подбородка и ниже, по трахее, было аккуратно разделено тонким пластом хирургической стали. Карл опирается на раковину, стоящую рядом со столом, на котором лежит Итан. Карл ненавидит этот стол. Он слишком похож на тот, где он сам проводил подобные процедуры. Металл подрагивает, реагируя на его взвинченное состояние. Карл уже успел понять, ощутить каждым нервным окончанием, что в этом чертовом новом веке любят металл. Карл стоит рядом со ступнями Уинтерса, поэтому он опускает руку и чувствует под пальцами тепло и слабый пульс. Дышать становится легче. Он проводит ладонью по щиколотке, круговыми движениями растирая синеву у выступающей косточки, затем берет шланг, открывает воду и, довольный сильным напором, направляет себе в лицо. Вокруг летят куски железа и капли темно-красного и розового. На месте отошедших пластинок — голое мясо и мелкие осколки, которые нужно вымыть, пока не отросла новая кожа, пока они не вросли. Карл стоит долго, пока стекающая с него вода не становится прозрачной. Карл закрывает глаза и снова видит, как выпотрошенный, снова, снова, мертвый Итан открывает белесые, мутные глаза и смотрит на него. Теперь эта картинка рискует потеснить все, что оставила после себя сучка-Миранда, и возглавить шеренгу его личных кошмаров. Карл выключает воду, отряхивается и откидывает назад спутанные, а теперь еще и слипшиеся волосы. Теперь точно придется отрезать. Проходит вдоль стола, ведет кончиками пальцев по икре, переходит на выступающую коленную чашечку, чувствует под пальцами движение, сокращение мышц, чувствует живое тепло, и это, черт возьми, хорошо. Карл не знает, как обходился все эти годы без возможности вот так просто коснуться Итана, без знания, что он рядом, живой, теплый. Тогда, еще в первый раз, когда Карл сидел в убежище, слушал, как Итан дышит, он думал, что мог бы вшить в его ребра металл. Тогда ребра еще не срослись окончательно, и Карл мог бы успеть. Это была бы почти безболезненная процедура. Он бы поместил тонкие пластинки по ребрам, вдоль легких и в сердечную мышцу. Чтобы знать, чтобы чувствовать каждый вдох Итана, каждое его сердцебиение. Это было бы почти безопасно. Итан открывает глаза. Он смотрит на застывшего, словно подвисшего мокрого Карла, в этот раз полностью покрытого кожей, и все еще голого. Касающегося его слишком отчаянно-боязно. В животе неожиданно тяжело и пусто. Господи, он тоже голый. Если бы не выражение лица Карла, Итан бы разозлился на эту секцию нудистов. Он пробует пошевелить рукой, и это как управлять кукурузными палочками с помощью пульта от радиомашинки, но Итану все-таки удается сцепить пальцы на запястье Карла. Тот вздрагивает, и выражение лица, которое у Итана ассоциировалось только с огромным хрустальным шаром, за секунду до того, как он взбрызнет об пол, исчезло. Он не хочет говорить. Почему-то после не-смерти, говорить совсем не хочется. Словно слова нарушат какое-то правило, заклинание, которое не позволит ему проснуться. — Ты все еще голый. Карл взрывается. Он ржет, и Итан более чем уверен, что это не от того, насколько он смешной. Просто слишком много всего успело скопиться. Металл подрагивает и вибрирует, Итану кажется, что даже стол, он лежит, чуть разогревается, а Карл лающе смеется, не выпуская его руку. Итану холодно. Последние дни, сплавившиеся в одно большое бесконечно, Итану все время холодно, кроме моментов, когда Карл был с ним. И сейчас Итан не хочет этой хрупкой боязливости. Он умер. В очередной чертов раз, и все, что он сейчас хочет, это убедиться, что снова жив. Почувствовать тепло, болезненно обжигающее тепло, почувствовать другого человека, заземлиться. Ему все еще кажется, что тело существует в отдельной, параллельной от него плоскости. Что есть он встанет, то есть тело, его мертвое тело останется лежать на этом столе. Отсмеявшись, Карл помогает ему сесть — уверенно кладет ладонь под лопатки, и пузырь недо-жизни, недо-вдоха, недо-данности в груди Итана лопается, — они оба слишком громко и облегченно выдыхают. Им обоим нужно было убедиться, почувствовать, вспомнить. Карл наконец находит какие-то форменные штаны, которые малы ему на несколько размеров, а Итан заворачивается в медицинский халат. Они оба похожи на плохую порно-пародию любого мед-сериала, но, к счастью Итана, Карл не знает ни одного. Итан не спрашивает про труп на полу. Потому что, будем честны, его на это не хватает. Может, в этом больше жестокого эгоизма, но ему не интересно. Это сделал Карл, а Карлу он верит. Карл вопросительно смотрит на него. Итан все еще бледный, смертельно бледный и, и от того, что он живой это выглядит еще хуже. Когда труп выглядит хреново — ты вроде как от него этого ожидаешь. Но на лице у Уинтерса привычная решительность, он поджимает губы и кивает. Карл пропускает звонки. Все телефоны в кабине заходятся воем, и Итан вздрагивает. Быстро берет себя в руки, снимает трубку ближайшего, спокойно дожидается переклички на другом конце, тишины со стороны остальных телефонов, и четко произносит: — Я буду разговаривать только с Крисом Редфилдом. После этого аккуратно вешает кладет трубку на место. Гейзенберг медленно хлопает в ладони. — Красиво. Я бы даже сказал, театрально. — Иди в задницу. Итан переводит взгляд с минутной стрелки, отсчитавшей уже 43 круг на Карла. Тот сидит на рабочем столе, комкая задницей записи в журнале — единственное полезное, что они из него узнали, это дата. Миранда мертва уже три недели. — Он там что, сдох, что ли? Итан пожимает плечами и снова ловит взглядом стрелку, зашедшую на 45 круг. — Как ты, кстати? Итан снова пожимает плечами, но на вопрос все-таки отвечает: — Как человек, которого выпотрошили и зашили обратно. Прекрасно. — Во-во. И я про тоже. Что-то ты слишком бодренький для мертвяка. Итан кладет ладонь на живот, на скобы, поглаживая яркий шрам. — Не знаю. Жрать хочу, как ни странно. — Мозги? — Не, жаренную картошку с сыром. Телефон наконец-то звонит. Итан делает глубокий вдох под нетерпеливый взгляд Карла, берет трубку и устало произносит имя человека, сначала убившего его жену, а затем и его самого. — Кто это? — Крис звучит так, словно его выдернули с очень глубокого сна, либо еще более глубокого бодуна. — Итан. — Нет, — интонация настолько отчаянная и уверенная, что даже сам Итан на секунду сомневается. — Крис, блять. Это Итан Уинтерс. Молчание с другой стороны настолько гробовое, что Итану слышит как напряженно потрескивает воздух рядом с Карлом. Уинтерс делает еще одну попытку. — Я завернул Розу в свою куртку. И отдал тебе. Со словами. Пусть будет сильной. Говорить это сложно, слова приходится выпихивать из глотки, но, кажется, до Рэдфилда наконец доходит. Динамик издает странный хрипящий звук, Итан вопросительно смотрит на Карла, но тот только разводит руками, мол, это не я. — Этого… Это… Пиздец. Итан, я не могу к тебе спуститься! Что происходит?! — Здесь Карл. — Хайзенберг? — Для тебя, лорд Хайзенберг, мудила, — не выдерживает Карл. Итан быстро, пока Крис не нашел, что ответить, добавляет: — Мы сами поднимемся. Нам нужно поговорить. Можешь достать одежду? Крис какое-то время молчит, так что Итану кажется, что им придется придумывать другой план как оказаться вне морга, но все же отвечает: — Что-нибудь еще? Карл радостно орет: — Бухло и пожрать! Итан успевает вставить, до того, как Крис положит трубку: — Кофе и картошку.