Место

***

Итану мокро, до блевотного мерзко и на этом у него заканчивается запас прочности. Карл идет впереди, и как детскую игрушку за веревочку, тащит свой молот, что-то говорит — но Итан не слушает. У него всюду ледяное грязное месиво — в ботинках, в штанах, в ушах. Он старается не думать, сколько он мог проглотить, но не получается. Его выворачивает, затем еще и еще. Не так уж и много. Желудок снова схватывает спазмами, хотя там уже ничего нет, после очередного спазма Итан чувствуют теплую, почти горячую влагу под носом. Он утирается, но это не помогает. Несколько капель попадает в рот, и только тогда до Итана доходит, что это кровь. Он тяжело вздыхает и закрывает глаза. Земля кажется неожиданно удобной, даже коряга очень правильно упирается в левый бок. В ушах гудит, Итан не может понять что это за звук, пока болезненная пощечина не возвращает миру четкость, а звукам — смысл. — …Спать. Открой рот, говорю. Ну. Склянка врезается в его зубы, Итан пытается выматериться, но слова заливает обратно знакомо травяным настоем. Обжигает горло, заставляет закашляться и вцепиться в руку Карла, чтобы убрать ее, но Гейзенберг сильнее. Он сжимает волосы на затылке Итана в кулак, заставляя откинуть голову и, по ощущениям, топит Итана в его собственном лекарстве. Мужчина кашляет, но послушно глотает. Только когда склянка пустеет, Карл позволяет Итану опустить голову. Пальцы лорда все еще в его волосах, перебираются прядки, оглаживают шею, приятно сжимая на загривке. Они у Карла горячие, и Итан понимает, что тот снял перчатки. Они оба сидят на земле, и на плаще Гейзенберга мокрые следы, оставленные Итаном, Карл смотрит вниз, Итан не может понять куда — на его губы, подбородок или шею. Проглатывает насмешливо нервную мысль, что Гейзенбергу надоело с ним маяться и он собирается перегрызть ему глотку. На секунду эта мысль кажется приятной. Итан облизывает губы, вкус остается как после водки, и устало бормочет: — Холодно. Не жалуясь, звук ради звука. В далеком нормальном времени личные границы имели для Итана большое значение. Может, даже чуть большее, чем для Мии, Криса или других, окружающих его людей. Каждая медицинская процедура, каждый осмотр требовал усилий и ресурсов, не всегда имеющихся у Итана. Сейчас Карл кладет ладони ему на шею, оглаживая большими пальцами полосу от подбородка, по кадыку и до яремной вены, и у Итана даже не возникает мысли отстраниться. Его потребность в тепле и безопасности куда выше. А Хейзенберг, даже ощутимо давящий ему на горло, дает ему это. Руки у Карла шершавые, словно порубленные и сшитые по новому, горячие и сильные, и от контраста с его собственным продрогшим телом, Итана начинает колотить только сильнее. Взгляд у Карла снова животный. Волчий. Весь Карл странная помесь звериных повадок. Даже когда Карл насмешливо учтив, взгляд выдает в нем хищника. Такой вцепится и уже не разожмет клыки, пока не сдохнет. Итан хочет закрыть глаза, хотя бы отвести взгляд, потому что это слишком, пугающе близко к чему-то внутри самого Итана. И если смотреть Карлу в глаза достаточно долго, то тварь внутри Итана, эгоистичная, выживающая, убивающая, и наслаждающаяся этим, — та тварь, что вытащила его из дома Бейкеров, — та тварь, которую таблетки от врачей BSAA, так и не смогли уничтожить, а только усыпить, — эта тварь проснется и станет больше Итаном, чем он сам. Тварь, которую психиатры запихивали под сухие медицинские термины, ПТСР, паранойя, но которая не влезала ни в один из них, послушно проглатывала медикаменты и изображала покорность, но Итан чувствует ее, боится ее. Здесь, в деревне, без таблеток, но рядом с Карлом, Итан чувствует ее как никогда сильно. И знает, что он здесь лишний. Всем станет проще, если Итан со своими жалкими принципами и искалеченной человечностью, отступит в сторону, позволит двум монстрам встретиться. Но Итан не уверен, что сможет вернуться. Что не станет таким же как Джек. Его пугает, что он может не захотеть вернуться. Итан заставляет себя отодвинуться, уйти из-под болезненно необходимого тепла Хейзенберга, отвести взгляд и вытолкнуть: — Идем. Карл скалится, поднимается, накидывает на Итана свой плащ, отряхивает ладони о бока: — Действительно, пока наша принцесса не отморозила себе что-нибудь ценное. У Итана нет сил огрызаться, он дергает плечами, позволяет себе утонуть в запахе Хайзенберга, не понимая, в какой момент раздражение и отвращение сменилось этим обреченным спокойствием. Остаток пути они идут молча.

***

Хайзенберг заходит в душевую без стука. С чего ему вообще стучаться, в собственном-то жилище; Итан щерится в стыдливой злости, отступает назад, прикрываясь, прижимается лопатками к ледяной стене и крупно вздрагивает. В руках у Карла табурет и кусок простыни, полотенце не нашлось. Его очки, шляпа, рубашка и плащ остались за дверью, без них он кажется ниже, но теперь Итан может разглядеть массивное сильное тело — широкие плечи, крупные мышцы, мощные бедра. Карл хмыкает, небрежно роняет на пол табурет, и толкает в его сторону Итана. — Надо же, какие мы скромные. Садись. Поиграем немножко в доктора. Итан подходит, вырывает у Карла простыню, прикрывается и только после этого садится. Он все еще грязный, но после горячей воды его перестала бить дрожь. Итан вообще не ожидает, что здесь может оказаться горячая вода. Карл выглядит так, словно не пользуется подобными благами. Он устало сообщает это Гейзенбергу, когда за ними закрываются ворота завода, но мужчина лишь усмехается, подталкивает Итана к одной из железных дверей, за которой оказывается помещение, полностью выложенное плиткой, с несколькими аккуратно ввинченными в стену лейками и смесителями. Пахнет стоячей водой, ржавчиной и хлоркой. Последний запах удивляет и сбивает Итана сильнее всего. Эта сюрреалистично аккуратная душевая, как из дешевого бассейна в этом диком месте кажется Итану последней судорогой собственного сознания. Пол кажется даже теплее его посиневших и отекших ступней. Каким же удовольствием было, когда Карл распорол шнурки какой-то железякой и грубо стянул его ботинки. Остатки ботинок. Карл делает показушное движение рукой в сторону потолка, Итан слышит движение труб, скрип металла, плеск воды, а затем видит, как из ближайшей лейки бьет плотная струя воды. Вода упруго бьет в пол, мелкие брызги разлетаются во все стороны, попадают на штаны Итана; от воды поднимается пар. Итан громко сглатывает и чувствует как под слоем грязи и пота зудит кожа головы. Хайзенберг довольно щерится и молча уходит. Как только за ним закрывается дверь, Итан стаскивает одежду, остатки одежды, и ступает под воду. От горячей воды становится больно в замерзших конечностях, а тело начинает бить еще большая дрожь. А затем Карл снова открывает дверь. И теперь Итан сидит на чертовой табуретке, старательно прикрываясь куском старой простыни, а у Хайзенберга настолько тяжелый, требовательный и жадный взгляд, что Итану почти становится страшно. Карл неожиданно дергает его за щиколотку, заставляя вытянуть ногу, чтобы рассмотреть незажившие следы когтей на внутренней стороне бедра, и Итан пинает его. Потому что, нет. Любое нет. Он не мылся по ощущениям год, рана выглядит плохо и даже Итан чувствует, как она пахнет, и это ни хрена не медицинский осмотр, потому что никакой Карл не врач. Ему нравится рассматривать Итана, даже такого Итана, нравится трогать, и он это не скрывает. И это самое большое нет. Итан не готов к такому взгляду. Он даже к взгляду не готов, не говоря уже о каких-то физических действиях. Может быть, потом. Позже. Когда они выберутся. Оба помоются, побреются, выстригут и вычистят это проклятое место из каждой поры. Вот тогда Итан мог бы для начала позвать Карла на свидание. Хайзенбергу все равно. Он по простому ловит вторую ногу, которой Итан пытается отбрыкиваться, и зажимает ее между коленями, чтобы не мешался. Карл наклоняется ближе, успокаивающе ведя пальцами по напряженно дрожащим мышцам, и Итан отчаянно испуганно выдыхает: — Нет! Карл поднимает голову ровно настолько, чтобы встретиться взглядом с Итаном. Что-то ищет в его глазах, продолжая мягко оглаживать мышцы внутренней стороны бедра, но не поднимая руку дальше. Надо же. Монстров он не боится, а его, Карла, с чего-то вдруг испугался. — Почему? -Я грязный. И от меня воняет. И от тебя, кстати, тоже. Карл недоверчиво хмурится, а затем смеется, хохочет, едва ли не похрюкивая от смеха. Он встает, подтаскивает Итана под один из кранов. Карл прижимает его к холодной плитке, чувствует, как мужчина вздрагивает у него под ладонями, и успокаивающе оглаживает кожу над тазобедренными косточками. Под пальцами чувствуется только упругие волокна мышц и твердости костей. Итан действительно грязный. Даже под одеждой, его кожа покрыта разводами и следами от смешения крови, пота и кожного сала. Карл хочет слизать с него все собственным языком, заменить запах усталости, страха и смерти собственным запахом. Он чувствует то животное, грубое, дикое, что позволило военному инженеру выжить и стать Лордом в чертовой деревне. Его мысли становятся грубыми и вязкими, простыми и примитивными — повалить, вылизать, укусить, вытрахать разорвать, сожрать. У Карла чешутся десна у корней клыков от распирающих желаний. Карл помнит, что он не животное, Карл не помнит почему. Карл ведет носом по шее мужчины, впитывая его запах, касается его кожи верхней губой, скребет щетиной, слышит пульсацию крови, чувствуя тонкость и хрупкость человека. Итан кладет трехпалую ладонь ему на запястье. Холодную, дрожащую худую руку, не привыкшую к тяжелой работе, без мозолей и следов никотина, с обкусанными ногтями, и тонким обручальным кольцом. Он не отталкивает, не гладит, не сжимает, просто касается, щекотя шкуру вокруг шрамов мелкой дрожью. Карл резко остро видит разницу между хрупкой ногтевой пластиной на пальцах Итана и собственными толстыми, плотными роговыми отростками, изгибающимися, острыми, способными рвать плоть, пропарывать древесину; он видит разницу между прозрачной тонкостью на запястьях Уинтерса и темными жесткими рубцами, ороговевшими, твердыми мозолями собственных рук. Прикосновение Итана совершенно не похожа ни на мертвенную сухость резины Альсины, ни на копошащуюся кусачесть ее дочерей, ни на склизкую чешую Моро, ни на болезненно мягкую плесневелость Миранды. Касание Итана — обычное касание живого, пусть и замерзшего, человека. Оно не несет угрозу. То, что Карл не чувствовал слишком давно. Он сжимает собственные пальцы чуть сильнее, сосредоточившись на ощущениях, а не на желаниях. Итан охает, — пальцы Карла лежат поверх синяков, — и сдавливает его запястья, все еще не пытаясь убрать от себя. Итан не пытается бежать; вот он, здесь, обнаженный, уставший, раненый. Отчаянно открытый и беспомощный. Итан блондин. Когда грязь-слизь-кровь сходят, Карл видит, что волосы у него темно-пшеничные, тонкие. Когда они высохнут, должно быть, ощущаться будут мягко и пушисто, как подшерсток у волчат. Это приятное чувство. Податливое тело и жесткие мышцы под ладонями. Сжимает пальцы, сильнее, сильнее, до упругого сопротивления сосудов. Ведет ладонью между ягодиц, обводит колечко мышц, нажимает без проникновения, ведет ниже и жмет на нежное чувствительное место прямо за мошонкой. Итан стонет, хрипло и сорванно, упирается ладонями в плечи Карла, а локтями в кафель в поисках точки опоры. У него подкашиваются ноги и кружится голова. Карл кусает кожу на шее, стискивает челюсть до приятного хруста тканей, до медного вкуса крови, и Итан воет от ощущений, — от боли, от отсутствия страха, от такого необходимого заземления. Сжимает пальцы, стискивает ногтями кожу на плечах, возвращая боль. С трудом бормочет: — Я тебя убью… И это почти признание. Карл второй рукой жестко ведет по члену, почти что доит, доходит по уретры, трет подушечкой пальца, размазывая вязкость. Карл рычит, он голоден до тела Итана, тварь вокруг его сердца голодна до крови, до чужой боли, до своей боли. Кровь Итана жжет пасть, выжигает глотку; кровь Итана — вязкая, опасная, хищная, — и это совсем не кровь человека. Нечто внутри Карла тянется сквозь кожу к тому, что внутри Итана. Кровь течет с шеи на грудь, и Карл лижет укус, проталкивает язык в ранки, гортанно стонет и с трудом удерживается, чтобы не вогнать клыки еще раз, глубже, раздвинуть все эти мешающиеся волокна, раздробить тонкие кости, до самой артерии. Карл уверен, что это его убьет. Каждая чертова капля делает его слабее, заставляет чувствовать себя более человечным, более смертным. И от этого тоже очень хорошо. Карл мягко зализывает оставленный укус, смотря как по шее и плечу расползается темная гематома, а чистые края раны стягиваются. Итан сжимает пальцы, свои по-человечески тонкие пальцы, и Карл чувствует как под ними проминается его собственная плоть, еще немного и пойдет на разрыв. От знания, что Итан может сломать ему кости, что Итан такой же не-человек как он сам, а может даже и хуже, одурительно легко. Карл обхватывает оба члена и двигает рукой, жестко, сильно, быстро, — так, как нравится самому. Второй рукой тискает ягодицы, ведет губами по плечу, собирая то, что не успела смыть вода, дуреет от густого запаха меди, сладкой полыни и странно-нежного привкуса плесени; от воспоминаний о вкусе рот наполняется слюной, и тогда он кончает, но продолжает двигать рукой размазывая собственную сперму по члену Итана. Тот кончает с удивительно тихим всхлипом, его руки плетями опадают вдоль его тела, и Карл не сразу понимает, что тот отключился.

***

Завод огромен, но Карл существует только в нескольких помещениях. В мастерской, куда входит мужчина с Итаном на руках, уютно тепло и густо пахнет табаком. Табаком и шерстью, и по сравнению с кровью и гнилью эти запахи доставляют Итану удовольствие. В дальнем от двери углу стоит тенью куча тряпок. Когда глаза Итана привыкают, он может рассмотреть, что это не тряпки. Не только тряпки. Импровизированная кровать состоит из деревянного настила на железных подпорках и наваленных сверху пледов и одеял. Карл сваливает Итана поверх, и Итан морщится от колючих ощущений по распаренной чистой коже. Он вертится, закапывается под тяжелое одеяло, пахнущее каким-то животным, и удовлетворенно выдыхает, вытягивая ноющие ноги. Он чувствует себя удивительно счастливым. Карл вытягивает из-под него несколько одеял, одно бросает на пол, ложится на него и с ворчанием крупной собаки, устраивается рядом с Итаном. Руку протяни и можно коснуться горячего плеча. Итан поворачивает голову, вжимается щекой в подушку, ловит вспышку-отражение от небольшой лампы на столе в глазах Карла; сетчатка по-кошачьи отражает свет бордовым. Итану лень говорить, веки тяжелеют, но он боится закрыть глаза. Что если Карл уйдет, и сюда кто-то войдет, а он, Итан, здесь, спит, голый и безоружный. Мужчина бормочет, с трудом собирая мысли в осмысленную конструкцию: — Здесь? — Принцессе не нравятся ее покои? Кроватка слишком жесткая? Итан, у тебя проблемы с доверием. Пока я здесь, никто сюда больше не войдет. Давай, закрывай глазки и баю-бай. У Итана нет сил спорить. После нескольких суток без сна, ему бы и камень показался удобным, не то что груда теплых тяжелых одеял.

***

Итан просыпается с удивительным ощущением. Ему тепло и постель пахнет прошедшим сексом и, почему-то, собакой, он выспался и его сонный мозг еще не до конца осознает, где он; Итан позволяет себе побарахтаться в вялых несвязных мыслях. Он хватается за одну из них — у него перестала болеть голова в первые, после того, как он начал принимать чертовы лекарства, прописанные врачами BSAA. Итан думает о том, что надо рассказать об этом Мие, и эта мысль прошибает его болезненным осознанием. Он открывает глаза. Потолок над ним сплетен из кусков металла — наслоение различных сплавов, переплетения проводов и никаких ламп. Ему больше некому рассказывать. Итан снова опускает веки, когда чувствует как в уголках глаз начала собираться щекотная влага. Он хочет обратно в то предпробудное состояние, когда ему на несколько минут причудилось, что все в порядке, а проклятая деревня — просто неудачный кошмар. Он глубоко дышит, впитывая запахи табака, металла, мыла и шерсти. Грубый голос не дает ему упасть окончательно в бездонную яму самоуничижения. — Эй, солнышко, подъем. Хорош валятся, я слышу, что ты проснулся. Итан снова открывает все еще влажные глаза и наталкивается на внимательный открытый взгляд. Карл выглядит по-другому. Он забрал мытые волосы на затылок, и надел только темную майку, поверх которой поблескивают безмен и какой-то еще кусок металла, круглая форма которого напоминает подвеску на собачьем ошейнике. Итан сглатывает, ощущая свое тело тяжелым и надувшимся, он бросает быстрый взгляд на свою руку, проверяя, не вздулась ли она на самом деле. Нет, все такая же жилистая и трехпалая, только обрубки замотаны старыми, прокипяченными бинтами. Карл недовольно морщит нос, но не успевает ничего сказать; Итан сипло выдыхает: -Какое сегодня число? Итану кажется, что он провел здесь несколько недель, вот только щетина на щеках говорит максимум о сутках. В этом месте нет дня и ночи — только постоянный сумрак, застрявшая минута между ночью и утром. Карл обводит пространство взглядом, но часов в его кабинете нет. Когда у жизни нет конца, то и отсчет ее продолжительности теряет смысл. Карл живет промежутками — промежутки для работы, промежутки для сна и промежутки, которые забирала сука-Миранда. — Без понятий. Я тебе даже с годом не подскажу, дорогуша. Это ты у нас здесь человек из будущего. Итан кивает и все-таки садится. Его резко обдает холодом, хочется завернуться обратно в тело одеял. Но проваляться целый день в постели — непозволительная роскошь этого места. Он снова сипит, никак не может справится с голосом и воспоминаниями, поэтому смотрит не в глаза Карла, а на железки на его груди. — Где моя одежда? Карл с усмешкой пожимает плечами. — Выкинул. Итан распознает еще один запах, который чувствовал все время и никак не мог опознать. Это кофе. Он доносится из кружки в руке Карла, и рот Итана наполняется слюной. Карл замечает этот голодный взгляд, и настроение у него, видимо, слишком хорошее, раз он без кривляний кивает куда-то рядом с Итаном. — Я те кое-что раздобыл. Одевайся, принцесса, и пиздуй на кухню.

***

«У вас крайне сильные защитные механизмы, мистер Уинтерс. Дистанцирование и рационализация не помогут преодолеть вам стресс, это имеет временный эффект, отсрочивает неизбежный срыв». Возможно, психологи в чем-то правы, вот только у Итана нет времени на рефлексию и преодоление. Если он сейчас сядет и начнет жалеть себя, это ему не поможет выжить, не поможет найти дочь, не поможет убить Миранду. И да, возможно, если он сейчас сядет и как следует обдумает свои мысли-действия-эмоции, он станет более зрелым и осознанным человеком, но вот только более зрелый и осознанный человек не выживет в этом месте и дня. Поэтому Итан подтаскивает к себе одежду, не глядя натягивает, и бредет за Хайзенбергом. Одежда старая, в невыводимых пятнах и дырах, но теплая и пахнет мылом и табаком. Это нельзя назвать «кухней» — просто жестяная раковина, горелка и тяжелый, старинный лакированный стол, совершенно не вписывающийся в обстановку, более подходящий для одной из комнат в замке вампирши, откуда, он видимо, и был стащен. Итан роняет себя на табуретку и вздрагивает когда она скребет по кафельному полу. Его тошнит и движения даются с трудом, не соответствующим действиям. Карл хмыкает, ставит перед ним еще одну чашку, тонкого фарфора, расписанную цветочными мотивами — определенно заимствованную из замка. У Итана вопросов слишком много, и «откуда, черт возьми, Хайзенберг, взял кофе» — даже не входит в первую десятку. Итан уверен, что раз Герцог может достать чемодан, а Итан определенно точно видел в его прицепе ярко-желтый чемодан, то достать кофе ему проще простого, был бы покупатель. Итан обжигает губы и язык горячей и горькой жижей, мычит, но делает еще один глоток, и только после этого спрашивает. — Моро был ядовитым? Карл выглядит отвратительно бодрым, а во взгляде у него что-то хищно довольное. Он курит сигару, щурясь от света из крохотного окна. — Ага. Откуда же я знал, что ты будешь пробовать его на вкус? — Иди нахрен. Итан посылает Карла почти лениво. Ему слишком хорошо. Настолько хорошо, что он чуть не разрыдался, натягивая теплые крепкие ботинки, от так быстро ставшего непривычным ощущения комфорта и безопасности слишком ярко ударившего по нему.

***

Карл фыркает, сплевывает густую от табака слюну на пол, широко зевает, скаля крупные клыки, тушит сигару в маслянистом пятне на столе, и Итан надеется, что они не сгорят ночью из-за этого бардака. Это будет совсем уж нелепо, когда они уже успели обсудить план действий и даже начать готовиться, — угореть во сне. Хайзенберг стряхивает на пол рубашку, Итана окатывает тяжелый запах пыли и мускуса. Ему резко становится жарко, хотя до этого Уинтерсу потребовалось надеть еще один свитер, чтобы перестать трястись. Когда Итан предложил лечь уже наконец спать, он подразумевал не это — не этот голодный требовательный взгляд и хищные движения. Карл опускается на колени, упирается ладонями рядом с плечами Итана и тот чувствует щекотные капли пота по вискам и горячечно острое возбуждение в паху. Карл широко раздувает ноздри, шумно втягивая воздух, принюхивается и довольно жмурится, скалясь. Итану становится совсем не хорошо. Запах Карла вытесняет воздух, Итан чувствует его даже на деснах, на языке, на зубах. Карл опускается на локти, утыкается носом в неприкрытый кофтой участок кожи на шее мужчины, затягивается им. Итан пахнет пронзительно полынно, сладко, как грушевые карамельки. Так пахнет гниение свежего мяса, так пахнет добыча под раздирающими плоть когтями, так пахнет жизнь, противящаяся смерти. Карл слизывает соленую каплю пота с шеи Итана, широко кусает его за горло, заставляя откинуть голову назад. Он чувствует под клыками вибрацию стона, а потом какое-то невнятное бормотание. Чувствует ледяные пальцы в волосах. Итан холодный. Ему все время холодно даже под этими раздражающими слоями одежды. Карл задирает сразу несколько кофт, пытается стянуть с Итана, но тот запутывается в ткани. Карл тянет вверх, наблюдая, как сокращаются мышцы живота по бледной кожей, когда Итан судорожно вертится, пытаясь выпутаться и не задохнуться. Он хрипит совсем нечленораздельно, когда Карл резко наклоняется и проводит языком вверх от пупка к солнечному сплетению, изгибается и все же высвобождается из одежды. Карл поднимает взгляд на багровое злое лицо, ухмыляется и, до того как Итан что-то успевает сказать, обхватывает ртом левый сосок, когтем ведя по ареолу правого. Карл губами чувствует дрожь тела под собой и бешеный стук сердца. Он уже полностью лежит на Итане, прижав его ноги собственным весом. Итан опускает ладони на плечи Карла, пытается согнуть ноги, чтобы хотя как-то убрать с себя эти обжигающую, давящую, душащую плоть, но не может пошевелиться. Наверное так ощущается, если тебя сбивает поезд и ты оказываешься придавлен топкой. Он уже не помнит, почему был против. Итану очень нужно почувствовать себя живым, и Карл дает ему это ощущение. Под пальцами Итана бугры мышц, рубцов и странно-прохладные, вибрирующие куски металла. Он ведет ладонями по спине Карла, вцепляется пальцами в плоть так что боль отдается в калечной руке до самого локтя, но он все равно не разжимает пальцы. Итан должен сказать, чтобы Карл подождал, чтобы дал ему вдохнуть воздуха, что Итан не готов, у него нет смазки и презервативов, и они буквально валяются на мятом одеяле на полу, а завтра собираются оторвать голову псевдо-матери Карла; что он, Итан, слишком недавно был еще женат, что у него, черт возьми, есть ребенок, что им нужно думать об их миссии, об их цели; но когда Итан открывает рот, из горла у него вырываются только стоны и судорожные требования больше-больше-больше. И Карл дает ему больше. Он приставляет головку собственного влажного члена к анусу Итана, надавливает на тугие мышцы, проталкивается мощными толчками глубже, дальше, сильнее. Итана трясет, он царапает, впивается ногтями в плотную шкуру, чувствует под пальцами влагу и запах крови, но не может перестать. Ему больно и горячо. Ему Х О Р О Ш О. Карл рычит, ускоряется, елозит спиной Итана по полу, наверняка оставляя на бледной коже синяки, широко лижет и кусает его шею, рот, лицо. Итан задыхается, жмурится и чувствует себя удивительно цельным. Цельным и сильным.

***

Карл чувствует тишину. И это неожиданно больно. Каких-то несколько часов назад, Итан отрыл в его хламе радио, вытребовал инструменты и сел на пол его настраивать. Карл сомневался, что тот сможет хоть что-то найти в этом месте, но невнятное шипение успокаивало, и когда Итан шевелился, Карл чувствовал его движения бедром — тот сел на пол у лампы, и Карлу требовалось только слегка сдвинуться в сторону, чтобы прижаться коленом к его спине. А затем он слышит голос. Раздражающий, самоуверенный. Крис, Итан говорит, что это Крис. Крис говорит: «нужно поговорить», Крис говорит: «это важно». Карл злится, но Итан поднимается на ноги и сминает его раздражение, жестко перебирая пальцами по шее, как псину треплет по холке, и говорит: «Это не надолго. Я скоро вернусь». Карл чувствует тишину, а затем видит, как сука-Миранда держит в руке какой-то кровоточащий ошметок, как сжимает его в когтях, как плоть лопается и кровь течет ей на лицо. Он не может ничего сделать не знает что вообще можно сделать, когда с жестокой уверенностью осознает, что это сердце. Сердце Итана. Карл чувствует тишину.