Место

*** — Добрый вечер, Итан. Парень резко выдыхает и тоскливо думает, что он, кажется, одновременно и в заднице и в пизде. Но все же он делает шаг назад — не может не сделать. От Хайзенберга несет опасностью. Вместе с запахом табака, старого, работающего механизма, металла, застаревшей крови и мокрой шерсти. Мужчина стоит у открытого окна, опираясь на подоконник. Итан уверен, что минуту назад комната была пуста, а окно — закрыто. К тому же за спиной у него запертая дверь — Уинтерс сам ее запер. В руке — снятый с предохранителя LEMI, направленный на незваного собеседника. Кисть дрожит, но целик с мушкой прилипли к широкой груди Хайзенберга и парень убежден, что не промахнется. Лорд цокает языком. — Итан, блять. Я пытаюсь быть вежливым. Итан непроизвольно кривит губы и фыркает. Палец ложится на спуск, чувствуется натяжение курка, но недостаточное для выстрела. Пока еще недостаточное. — Иди нахрен. Ты пытался меня убить. Механизм под пальцем давит назад, возвращая крючок в исходное положение, предохранитель сам собой отщелкивает вниз. Итан сжимает зубы до скрипа, но оружие не опускает. Немного успокаивающе, когда его и любого обитателя этого места отделяет друг от друга пистолет с полным магазином. Хайзенберг скалится крупными резцами, почти собачьими клыками, в улыбке. — Не говори ерунду. Ты же жив. — Пришел добить? Лорд, закатывая глаза, показушно двинул рукой — пистолет резко дергает вниз, а запястье Итана щелкает сухожилиями, от чего парень прикусывает язык, чтобы не зашипеть от неожиданной резкой вспышки боли. Хайзенберг органично вписывается в потрепанный шик интерьера. Он делает несколько ленивых шагов по направлению к Итану, заставляя того пятиться, и опускается в кресло, поправляя замызганный, рваный плащ, словно его может беспокоить, что он помнется, после чего кивнул. — Отлично. Мне нравится, когда ты молчишь и не несешь херню. Давай-ка начнем сначала. Мужчина достает сигару, с аккуратной золотистой оберткой, щелкает крупной стальной зажигалкой, делает долгую затяжку. — Здравствуй, Итан. Здравствуй, лорд Хайзенберг. Чудесный вечер, не правда ли? Лорд звучит так, словно зачитывает пьесу. Голос у него поставлен отлично. — Действительно, вечер чудесен, а знаете, что еще чудесно, дорогой мой друг? Дохлая, драгоценнейшая, мать ее, сука-Миранда. У Итана нет времени на это представление и Хайзенберг, в своих театральных доброжелательности и спокойствии, кажется ему опаснее чертовых клыкастых истеричек. — Что ты несешь. — Уинтерс. Захлопнись нахрен и включи свою сраную думалку. Походу, одновременно думать и трепаться ты не можешь. Для тебя, идиота, разжую: Я хочу смерти сучары, ты хочешь смерти сучары. Колесики закрутились? — Я не… Я не хочу никого убивать. Я хочу забрать свою дочь и убраться отсюда. — Мне насрать чего ты хочешь. Всем насрать чего ты хочешь. Либо убьешь ты, либо убьют тебя. Подумай об этом, Итан. Они оба замолкают, и тишина плотно давит на запястье Итана, побуждая вскинуть оружие и все же всадить несколько граммов свинца в это странное существо, притворяющееся человеком. Хайзенберг ведет плечами, неожиданно встряхивается, как старый обрюзгший пес, которого по нелепой случайности разбудили забежавшие во двор щенки, на которых только и можно щелкнуть клыками. — Суки боятся холода, — бросает он и уходит. *** Итан замечает — часы в замке Димитреску сломаны странным образом — у каждого циферблата своя точка остановки. Только антикварные в библиотеке бешеной вампирши идут. Он не уверен, насколько они точны — в секунду часов умещается две секунды Итана, но это лучше, чем ничего. И они не останавливаются, даже когда копошащееся месиво мух, по неведомой сюрреалистичной прихоти собранное в женское тело, осыпается на пол то ли трухой, то ли толченым стеклом. Уинтерс цепляется взглядом за неохотно двигающейся минутной стрелкой. Он убил ее — плотоядную тварь с человеческим лицом. Осталось еще две. *** Вытирая холодный пот с лица, Итан обходит по большому кругу место, где упокоилась Кассандра-Даниела-Белла-черт-знает-как-ее-звали. Шагов парень не слышит, но скребущая изнутри тревога заставляет обернуться. Выстрелить он не успевает, и если бы это была одна из двух оставшихся клыкастых тварей, то Итан был бы уже мертв. — Ну как, выдалась минутка подумать? Итан оступается, под его ногами хрустит битое стекло, но пистолет в дрогнувшей руке остается направлен вниз. — Блять! Хайзенберг скалится, но не подходит ближе, идет полукругом, пиная осколки носками ботинок. Итан не в первый раз обращает внимание, что несмотря на то, что ботинки подбитые железками, Лорд движется беззвучно. По крайней мере, когда хочет. — Подлечи нервишки, Итан, дорогуша. Итан резко разворачивается, пистолет все еще в его руках, в этот раз он не спешит тыкать им в Лорда. Хайзенберг останавливается на кучке пепла, и Итану становится дурно от осознания, что это чьи-то останки. Но похоже, Хайзенберга это не смущает — и Итану кажется, что он видит одобрение на его лице, только не видя глаз распознать выражение лица сложно. — Похоже, после знакомства с тобой Кассандре стало не до шуток. Это неуместно и совершенно не смешно, хотя у Итана все равно нервно дергается уголок рта. За спиной раздается скрежет, из-за чего парню приходится резко оборачиваться, вскидывая пистолет, но он успевает только заметить движение задвижки на ближайшей двери. — Немного уединения нам не помешает, верно? Хайзенберг звучит, слишком близко, и Итан снова не замечает, как тот приблизился. Эти игры уже стоят поперек горла. — Зачем тебе это? — Блять, Уинтерс, ты идиот? Я начинаю сомневаться, что ты мне действительно нужен. — Зачем? Итан повторяет — ему важно знать, важно понимать его мотивы. — За хуем! Слушай сюда, папаша: хочешь забрать свою личинку и убраться — придется разобраться с главной мамочкой-сучкой. А перед этим с ее выродками. Нас трое, ты один. Тебе выгодно дружить со мной. Это хоть как-то уравняет тебе шансы. — Нет. — Нет? Серьезно? Ты, нахуй, самоубийца? — Нет. Но я нихрена не знаю, что тебе надо. — Блять. Ладно. Ладно. Кусок ты человечины, Я не хочу быть здесь, понятно? Не больше, чем ты. Миранда сдохнет, я свалю, ты заберешь свою мелочь и свалишь. Все счастливы. Это Итан понимает. И это звучит куда проще и честнее, чем «просто» помощь. Хайзенберг протягивает ему руку, кожа черной перчатки толстая, даже удивительно, как мужчина в ней сжимает пальцы. Уинтерс медлит, но перекладывает пистолет в трехпалую руку, и протягивает свою. Рукопожатие у Лорда крепкое, ладонь парня тонет в его. Клыки мужчины влажно блестят, когда тот самодовольно ухмыляется. Итан уверен, что это капкан, в который он послушно попадает раз за разом. Хайзенберг, его разговоры, раздражение и помощь. А Итан сейчас точно не в том положении, чтобы брезговать чьей-либо помощью.