Место

— Я не хочу умирать, — воет девушка, делает шаткий шаг вперед, оставляя за собой пепельный след, заваливается, но все еще пытается дотянуться до Итана. Он же пятится, осколки стекла хрустят под ботинками, а мутировавшая женщина, Кассандра-Даниела-Белла, давится криком, когда ее нижняя челюсть и часть горла рассыпаются. — Умриумриумриумри — молитвенно бормочет мужчина, испытывая брезгливую жалость к этому существу. «Последняя, — думается Итану. — Последняя», и его начинает трясти в нервном смехе. Приходится засунуть в рот тыльную сторону ладони и сильно прикусить, чтобы успокоиться. На языке сразу ощущается вкус крови, пепла, грязи и того, о чем он не хочет думать, а к горлу подкатывает тошнота, перебивая истерическое подергивание диафрагмы. Его часы разбились, остановившись на 3 января 2020 года, 22:05. Спортивные и едва ли не мульти-исследовательные, подарок Криса, не справились с настолько жесткими условиями эксплуатации. В очередной раз, Уинтерс по привычке опускает на них взгляд и смутная тревога холодными пальцами сжимает его желудок. Мужчина пытается успокоиться, бормочет себе под нос: «Меня зовут Итан Уинтерс, я нахожусь…» — не удавшись закончить предложение, он пробует еще раз. — «Меня зовут Итан Уинтерс, сейчас…» Ключевые фразы, которые всегда помогали ему заземлиться - кто я, где я, сколько времени, - делают только хуже. Итану нужно остановиться, но этого никак нельзя делать - слышатся шаги гигантской вампирши совсем рядом. Он спотыкается, когда от ощущения вечного дежавю у него кружится голова, но успевает прижаться плечом к ближайшей поверхности, чуть не снося очередную вазу; скребет короткими ногтями по старому лакированному дереву и резко валится назад. Мучительно болезненным усилием душит в себе испуганный крик, когда дверь, на которую Уинтерс оперся, открывается, но не может заставить себя держать глаза открытыми. Сначала он чувствует запах табака, мокрой шерсти, и только после этого - крепкую хватку на плечах. Итан инстинктивно пытается пнуть схватившего его, но получается только неудачно дернуть, снова споткнуться и упереться носом в спутанные пыльные, от металлической стружки, волосы и воротник плаща. Кинжал Цветов Смерти, который Итан до этого сжимал в руке, почти нежно выкручивают у него из покалеченной руки. — Спокойнее, малыш, это свои. Кинжал падает, ковер заглушает удар. Итан толкает Хайзенберга, пытаясь выпутаться из его хватки - ему жизненно необходимо личное пространство, он слишком сосредоточен на том, чтобы дышать и не дать сердцу пробить грудную клетку. Он не готов драться - ему нужна хотя бы минута… — Отвали! Толкнув мужчину в кресло, Карл с невнятным недовольным звуком, наконец, делает шаг назад. Этого недостаточно - психолог Итана в такой бы ситуации вышел из комнаты и принес бы ему стакан воды, но Лорд не его психотерапевт, он монстр, хищник, и Итану стоит быть благодарным хотя бы за возможность дышать не одним с Карлом воздухом. — Нервишки сдают, Итан Уинтерс? Что-то быстро ты расклеился. Итан хрипло выталкивает ругательство, а затем, совершенно неожиданно, но слишком отчаянно спрашивает: — Сколько времени? Время - ему нужно знать время. Он бродит по этому чертову замку слишком долго, а Роза не может столько его ждать. Хайзенберг замирает, раздувает ноздри, жадно втягивая воздух, склоняет голову к плечу, и взгляд у него становится неприятным, цепким. Голодным. Итана мутит, от того, насколько этот взгляд ему знаком. Так же смотрел на него Лукас, когда решил, что заполучил мужчину только себе. Собственнический. Жадный. Взгляд зверя, когда жертва перед ним слаба и ранена. Сжимая кулаки, Итан готов снова бороться, если Хайзенберг на него нападет, но тот только вздергивает верхнюю губу в ухмылке, резко вскидывает голову и смотрит на несколько ладоней выше мужчины. — Полночь. И тут же, наклонившись, Карл подбирает клинок и протягивает его Итану. — Не теряй свою туфельку, Золушка. У Итана дрожат руки и Карл это видит. Он специально смотрит так - тяжело, плотно и с улыбкой на губах, неожиданно изобразив поклон, касаясь пальцами полей шляпы. И от кривляний, от дурацкого оскала, в Итане вспыхивает ярость. Горячей волной обжигает пальцы, сжигает растерянность и панику. Мужчина вырывает клинок у Карла, с мстительным удовлетворением, заставляя того отдернуть руку. — Что тебе надо, Хайзенберг? Почему сам не убьешь чертову вампиршу? Но мужчина лишь молча снова вздергивает верхнюю губу, на этот раз в плотоядном оскале, и от него вдруг запахло лесом, яростью и силой. От этого сочетания, что-то внутри Итана захотело забиться как можно в более дальний и темный угол. Что-то примитивное, древнее, напуганное хищником перед собой. Уинтерс громко сглатывает, но остается стоять на месте, старательно сосредоточившись на своем дыхании. Запах Хайзенберга забивался ему до самого затылка, разбегаясь мурашками вниз по позвоночнику. От увиденного, инженер делает демонстративно плавный шаг вперед, и Итан сжимает челюсть, продолжая стоять на месте. Карл, этот ублюдок, помогает ему, действительно помогает, так что хотя бы мысленно Итан позволяет себе его так называть, - а сам Хайзенберг оказывается прямо перед ним, едва ли касаясь одеждой. Уинтерс продолжает упрямо не двигаться, только ладонь судорожно дергается к оружию на поясе. Мужчина внимательно изучает его своим тяжелым взглядом, что Итан почти будто чувствует его кожей, но смог только сжать губы в бескровную полоску. Видя, как он на него реагирует, Карл неожиданно спокойно, даже рассудительно, произносит: — Это банка, Итан. Закрытая банка с ядовитыми, бессмертными пауками. Хайзенберг медленно протягивает руку, как если бы пытался приручить дикое животное, и касается локтя Итана. У него на локте дыра размером с кулак. Чертова бестия и ее плотоядные мухи постарались, выскребая плоть почти до самых костей. Он даже не уверен, что без повязки, которую пришлось соорудить на скорую руку из ближайшей наволочки, его рука бы двигалась. И Итан позволяет это легкое, почти невидимое касание. И вся его ярость лопается с этим простым прикосновением. Секундная слабость просто почувствовать другого человека, другое живое существо. Странным теплом ощущается, как собственное тепло в теле, тянется к теплу в теле Карла. Как если бы то, что поддерживает жизнь в нем, то что крутит реактор в груди Хайзенберга, пытаются узнать друг друга, познакомиться. Итан предпочитает не думать об этом, об плесени внутри себя, как о чем-то у чего есть собственное сознание. Не может отрицать, что эта дрянь в каком-то определении жива. Итан чувствует тепло, почти ненормальный жар, опускает взгляд и видит, что Карл снял перчатки. Что он касается его, Итана, изгрызенной плоти голыми пальцами. Что на них теперь останется его, Итана кровь. И от этой мысли прошивает чем-то болезненно неправильным, болезненно жарким. Хайзенберг не сказать, чтобы красив. От него несет немытым телом, шерстью, железом и порохом, и наверное, Итана очень сильно приложился головой, раз этот запах кажется ему привлекательным. Ему хочется запихнуть себе оставшиеся пальцы поглубже в глазницы и выскрести с изнанки черепа это щекотное сбивающее с толку желание вжаться лицом в складку плаща Карла и дышать-дышать-дышать. Стокгольмский синдром, думает Итан. Среди монстров, которые пытаются тебя убить, психика волей неволей привяжется и начнет испытывать приязнь к единственному монстру, который этого не делает. Хайзенберг наклоняется и прижимается своим широким горячим лбом к его. Итан чувствует горячее дыхание на своих пересохших губах, почти неосознанно облизывается, чувствуя на вкус дыхание Карла — кровь, железо и лес. Это слишком странно, стоять вот так и медленно дышать воздухом друг друга, но Итан не возражает. Он вдруг видит это все со стороны, перестает участвовать в процессе. Видит, как он сам кладет ладонь на загривок Карла, ведет вверх пальцами, скребет грязную кожу, как он мог бы ласкать большую собаку, а затем тянет на себя, поворачивает его голову и очень правильно касается его рта.

***

Запах. Душный, гнилостный, странный. Кровь, грязь и плесень. Так могло бы пахнуть мокрое белье, оставленное в стиральной машинки на несколько недель. Одновременно пахло затхлостью, бывшей свежестью и сладковатой гнилью. Пространство было тяжелым, обволакивающим. Ему казалось, что он пропитался им полностью, так же, как и замок, как и его хозяйки. Он утонул в этом запахе, захлебнулся в нем, когда выцветшая уродливая иссушенная тварь с крыльями и когтями тащила его в лапах. Когда ее тело, нашпигованное пулями, распалось на чертову колющую пыль, Итан, прикрыв рот рукой, чтобы не вдохнуть ее, вывалился дальше на улицу, холодный воздух оглушил и обжег глотку, снег и серый тусклый свет ослепил его на несколько секунд. Он сделал несколько судорожных вздохов, закашлялся, пытаясь вытолкнуть из себя ту дрянь, которой надышался в замке, сделал несколько судорожных движений вперед, обдирая и моча колени, пальцами вцепившись в пистолет с пустым магазином. Слишком дезориентированный, слишком уставший, чтобы думать об этом. Он услышал рядом движение, вскинул пистолет, пальцем нащупал спуск и с силой вдавил его, с ужасом не чувствуя ни отдачу, ни сопротивления механизма. Глаза еще не адаптировались к свету, зрение возвращалось пятнами, а подскочившее сердцебиение не ускоряло этот процесс. Он судорожно шарил взглядом по пустой земле перед собой, пока не наткнулся наконец, на источник звука — упавший с ветки дерева сугроб. Он опустил оружие, снова опустился на колени и его вырвало желчью. Он отстраненно успел подумать, как хорошо, что он не успел поесть — это было бы такой расточительной тратой продуктов, с ценами-то Герцога — перед тем как упасть рядом, вяло оттолкнуться рукой от земли, чтобы лицом оказаться хотя бы не в собственной блевотине, и разрыдаться в уродливом нервном срыве. Очнулся он в кровати. Повернул голову, уткнулся в ворот собственной кофты и снова почувствовал этот запах. Запах замка. Запах Димитреску. Его рот наполнился слюной, а опустошенный желудок спазматически сжался. Если бы было чем, его бы снова вырвало. Непослушными пальцами он вцепился в край кофты и судорожным рывком стянул ее, вместе с футболкой под ней. Он заскреб обломанными короткими ногтями по плечам и груди, оставляя полосы и даже не чувствуя этого, в попытке избавиться и от кожи. Он все еще чувствовал этот запах. — Да еб твою мать, Уинтерс! Его руки перехватили более сильные, крепкие, жесткие. Заломили назад, перетянули куском железа, до боли, до неподвижности. Пространство вокруг наполнилось запахом машинной смазки, застоявшимся запахом табака, спиртом и, почему-то, зверобоем. И от этого отпустило. Одеяло во время всей этой возни сползло под бок и теперь кололо то ли овечьей, то ли козьей шерстью, ушибы, переломы, гематомы тупо ныли, но порезы больше не кровоточили. Даже вспоротая грудина, хотя рана выглядела так, словно через нее можно увидеть его внутренности. Он не хотел смотреть. Он закрыл глаза. Его перевернули на бок, и на плече он почувствовал тяжелую горячую руку, затем услышал щелчок, почувствовал щекой горячий выдох, густой табачный дым и восторженное: — Ты убил эту громадную сучку с сиськами! Ты убил ебанную громадную сучку и ее выблядков, Итан! Поверить не могу! Ей, блять, ты меня вообще слышишь? Карл был таким шумным, горячим и живым, а Итан был таким уставшим, грязным и мертвым, и ему так сложно было верить в свое существование, но так просто во всезаполненность Хайзенберга. Так просто было представить, что его, Итана, на самом деле нет. Раствориться в этой силе, уверенности, тепле. В безопасности. Стать одним из механизмов, управляемым желаниями металлокинетика. Никакой собственной боли, только животное безумие Лорда. Подсознание хлесткой пощечиной образом Мии, держащей на руках дочь, болезненно впилось куда-то под диафрагму, разрядом прошлась по мышцам, заставив стыдливо дернуться, открыть слезящиеся, опухшие, пересохшие глаза. Он должен. Должен перед его мертвой лживой женой. Должен перед его расфасованной по колбам полуторагодовалой дочкой. — Отпусти меня. Голос Карла скребет где-то внутри затылка, его запах заполняет собой, пугая всех собственных демонов Итана. Остается только горячее дыхание, запах, и голос. — Ага, чтобы ты опять попытался с себя кожу снять? Какого хрена вообще это было? Итан делает еще одну попытку вырваться. Дергает рукой и старается не заскулить от того, как жалко это выглядит. Как жалок он сейчас. — Отпусти меня, бля. Я грязный. Хочу помыться. Карл его удерживает, ведет рукой по его шее, ведет большим пальцем по щеке, от чего неприятно скребет почти не отросшая щетина и почти умиротворенно спрашивает. — Интересно, где ты это сделаешь. — Какое твое дело. — Это я твою неблагодарную задницу спас, вообще-то. — Ты ждешь спасибо? Карл смеется, но не отстраняется. Продолжает держать его лицо двумя руками, касаясь уголков его рта большими пальцами, поглаживая кожу вокруг. Нестерпимое жжение. Почти перекрывает ощущение грязи во всем теле. — А чего обычно ждут люди, когда кого-то спасают? — Ты не человек. — И все же. Гейзенберг, который является неотъемлемой частью этого мира, как кровососущие уроды в подвалах замка, как плотоядные мутанты заселившие осиротевшую деревню, как сам Итан, слившийся с этим местом незримо, но основательно, — Хайзенберг самодовольно лыбится, и Итана отпускает. Короткое слово тяжелое, весит целую жизнь. — Спасибо. — Очень мило. Почти поверил, что ты воспитан не волками. И даже ложкой пользоваться умеешь? — Иди нахрен.