Место

***

- Что ты здесь делаешь? Это так привычно - Хайзенберг и его появления. Итан не поворачивая головы, делает вялое движение рукой, обозначая приветствие, и возвращается к бесполезному куску металла. - Дробовик заел. Итан не собирается рассказывать, что чуть не лишился из-за этого руки. Оружие простое, такое, о котором хочется сказать классическое. Крис смог бы рассказать всю историю ружья, вплоть до года создания. Итан в этом не разбирается. Все, что он может сказать - оно очень старое, может, даже времен Первой мировой, и растраханное. Градус ствола постоянно уходит в положительные значения от горизонта; Итан даже уже и не правит, просто не целится больше в голову, только в живот, с такой погрешностью он может уже и не целиться, все равно выстрел на удачу. Но в этот раз подвело болтающееся цевье, которое Итану приходилось все время доводить вручную, но в этот раз оно категорично застряло. С ликаном пришлось расправляться прикладом. - Дай сюда. У Гейзенберга нет терпения, дробовик дергается в руках, Итан не успевает разжать пальцы и защемляет кожу между большим и указательным пальцами. По сравнению со всеми другими его повреждениями, это ерунда, но ощущается обидно болезненно. - Эй! Гейзенберг подходит ближе, стягивает очки и толкает Итана плечом, оттесняя от света. Итан упрямо не двигается, стоя теперь вплотную к Карлу. Его запах остро приятно перебивает остальные, и Итан в который уже раз просто не хочет отодвигаться. Взгляд у Лорда сосредоточенно спокойный, и Итан может рассмотреть морщинки, каждую колко острую ресничку, бугристые шрамы и странно выцветшие глаза инженера. - Спасибо. - Ага. - Уинтерс. Надо поговорить, - и не останавливаясь, как с трамплина в воду, не сбавляя скорости, не меняя интонации, - Это твоя дочка. Это больнее, чем когда старик Бейкер отрезал ему ноги. Итан отказывается даже думать такую мысль. Его малышка… От этого все внутри все сворачивается, болезненными колючками, а за всем этим клубится нечто яростное. - Нет. Нет, нет, нет. Итан мотает головой. Он уже переживал все эти отрицание-гнев-торг-депрессия фазы, когда думал, что Мия пропала. С принятием у Итана никогда не складывалось. - Ты же сказал, мы же договорились, что я заберу ее, что все будет хорошо… Итан частит и задыхается. Он резко хватает Карла за рубашку, настолько что Хайзенберг даже через ткань чувствует как Итан оцарапал ему кожу рядом с соском. Даже пистолет свой выронил, с которым, кажется, даже ссыт с пальцем на спусковом крючке. В этом жесте столько отчаяния и доверия, что у Карла встает. В какую-то жалкую секунду кровь и мысли ухают вниз, а член неожиданно крепко упирается в собственные брюки. Карл рычит и отпихивает Итана от себя. Чтобы не твердила Миранда, чтобы он не творил, он не животное. И перед ним не кусок мяса. Итан шлепается на задницу, должно быть болезненно прикладывается копчиком, судя по тому как он глухо то ли охает, то ли давится воздухом. Хайзенбергу хватает этого, чтобы вернуть себе контроль. Он, черт возьми, научился управлять металлом. Совладать с собственным членом куда проще. Карл делает шаг вперед, сгребает Итана с пола, не обращая внимание на его локти и колени, боже, парень такой костлявый, что им разве что подавиться можно. - Блять, Итан успокойся. Успокойся, нахрен! Я держу тебя. Карл укладывает подбородок на макушку, почти медитативно рассматривая темные прядки перед глазами. Возможно, когда-то они и были светлыми, но рассмотреть это получается только у самых корней. Хайзенберг сцепляет ладони на спине Итана, напрягает мышцы рук, вдавливая его в свое тело, едва придушивая. Дергается же, засранец. Так, хотя бы синяков оставит меньше. У себя. Карл пытается говорить спокойно, но звук из горла вырывается рычанием. - Послушай меня. Посмотри ты, блять, на меня! Карл чуть наклоняется, тянется к одной из колб, удачно выкатившегося из рюкзака Уинтера. Надо, чтобы придурок начал думать головой, а не…тем чем сейчас. От резкого запаха Итана ноет в висках - чужие густые эмоции давят на Хайзенберга, привыкшего к невнятным ошметкам страха от гулей и ликанов. - Не трогай ее! Оружия у Итана нет, и тот кусает мужчину за руку. Карл с большим трудом сдерживает желание влепить по этим зубам кулаком. Вместо этого он послушно отдёргивает руку, ловит лицо Итана за подбородок, жестко поворачивает к себе, с чуть мстительным удовольствием слушая как хрустнули суставы из-за резкого движения. - Уинтерс, твою мать! Слушай меня! Твари слушаются Карла не потому что должны. Никому они ничего не должны, там мозг настолько разъеден плесенью, что иногда Хайзенберг замечал, что нужду ликаны справляют прямо в одежде. Они слушаются Карла, потому что тот умеет обращаться с дикими животными. И самое первое правило - зрительный контакт. Хайзенбергу удается наконец попасть в центр поле зрения Уинтерса. Взглядом то, что у него расплывается в радужке назвать нельзя. Слишком мало осмысленности. Карл несильно хлопает ладонью Итана по ладони. По ощущению, скорее сам больше ушибается о выступающую скулу. - Она не мертва! Все в порядке. В порядке. - В таком состоянии?... - Итан, просто, поверь мне, ладно? Миранде она нужна живой. И целой. Это проверка. Тест. Уинтерс умный мальчик, быстро складывает 2+2, и взгляд его становится тревожно злым. У Итана вообще поразительное лицо, он умудряется выглядеть привлекательно даже обмазавшись чужими кишками. Или это у Карла чувство вкуса за несколько десятилетий слегка поистерлось? Еще сильнее Карла восхищает, сколько ярости, ненависти и силы вмещается в это тело. Кажется, даже во всем его металлическом воплощении их будет меньше. Поэтому то Альсина сдохла. Во всей ее гигантской дряблой судорожно шевелящейся туше не было и десятой доли той ярости, что принес с собой в деревню Уинтерс. - У тебя тоже?... Карлу отвечает просто. Он вообще не видит в этом проблемы - да, девчонка сейчас не в том состоянии, в котором хотелось бы ее папаше, но тут же и плюсов полно: ее не надо кормить, менять памперсы, устраивать спальное место и следить за безопасностью. Черт, да она из них всех сейчас в самых лучших условиях. - Да. - Отдай. - Не могу. Хайзенберг все еще держит лицо Итана в руках. Взгляд у того тяжелеет, Карл почти с восторгом видит, что Уинтерс готов перегрызть ему глотку. В. Прямом. Смысле. От этой мысли так хорошо, что Карл почти чувствует нежность. - Она на моей фабрике. Не буду же я ее таскать с собой везде. Потеряю еще. Я отдам тебе ее позже, ладно? Итан кивает. Ярость в его взгляде никуда не исчезает, но Уинтерс затягивает ошейник и направляет ее в нужном ему направлении. Карл с силой надавливает большими пальцами на нижнюю губу мужчины, лезет пальцами в рот, словно надеясь нащупать там невидимые клыки. Итан протестующе мычит, дергает головой, вцепляется в его запястья, пытаясь оторвать от своего лица чужие руки, но руки у Карла сильные, пальцы сильные и он не менее упрямый, чем Уинтерс. Итан кусает мужчину за большой палец, и еще немного, чуть более сильное нажатие, Уинтерс откусит ему палец. Осознание этого и боль от укуса отдаются глухим урчанием в глотке, скручивается щекочущим торжеством за грудиной, и обжигает жаром внизу живота. Карл притягивает Итана к себе за лицо еще ближе, широко лижет его губы, раздвигает их языком, вылизывает ему рот. Это не аккуратное неловкое касание Итана, когда тот то ли благодарит, то ли пытается заземлиться. Это жадный жестокий изголодавшийся по чужим касаниям страх, что еще чуть-чуть и оттолкнут, отнимут. И Карл жесток - его пальцы оставляют синяки, он кусает губы Итана до крови, оставляя следы на его лице. Уинтерс от такого задыхается, у него слезятся глаза, он снова сжимает запястья Карла, но в этот раз, чтобы удержать. Кровь Итана во рту у Карла, не правильная, но живая, почти агрессивная, обжигает Хайзенбергу язык, от ее вкуса - вкуса злости, горечи и боли в ней, Карл почти кончает, телом вжимая Уинтерса в ближайшую плоскость. Итан не хрупкая девица, даже исхудавший, он все еще достаточно крепкий мужчина. Но не по сравнению с горящим мощным напирающим Хайзенбергом. Тому стоит большого труда отстраниться от Итана, оторваться от того месива, в которое он превратил его рот. И делает он это только когда Итан закатывает глаза, демонстрируя воспаленные белки глаз, лицо у него синеет от невозможность сделать вдох, от тяжести сдавливающей грудную клетку. Карл подхватывает мужчину за талию и голову, почти виновато снова лижет его рот, чувствуя как судорожно трепыхается Итан, приходя в себя. Наконец отпихивается, отворачивается, дрожащей рукой ощупывает лицо и губы, ожидая как минимум того, что Карл их отгрыз к чертям. - Увлекся. - Мудак. Итан мямлит, все еще прижимая пальцы к губам. Карл широко ухмыляется. Вся пасть и глотка у него горят, словно он хлебнул отбеливателя.

***

Итан не хочет открывать глаза. Он решил, что нашел достаточно удобную и безопасную лежку хотя бы на пару часов, в идеале на шесть, но чертов металлокинетик умудрился найти его даже здесь. Здесь - это в недостроенном погребе, заваленным землей и затопленным, настолько, что даже твари брезговали. Итан не брезговал. Итан натаскал несколько брезентов, накрыв ими лужи на полу, засыпал все сверху сухим сеном - вряд ли дохлым козам и лошадям оно еще понадобится, завалил вход бочками из-под солярки и закутался в наименее гнилые одеяла. Воняло. Но запах точно отобьет желание ликанов сюда лезть, а Итан притерпется. Люди вообще ко всему привыкают. - Ты сдох? Чертов металлокинетик. Итан продолжает лежать неподвижно в своей вонючей теплой норе, прикидываясь ветошью. Может, Хайзенберг решил действовать наугад. Может, он на самом деле, его не видит, а только чувствует скопление железа и металла. Может… - Эй. Уинтерс. Итан выдыхает ругательства сквозь сжатые зубы, и сипло кряхтит, выпутываясь из одеял, прижимая руку к животу. Твари почти удалось вспороть его, и со страху Итану даже показалось, что он увидел собственные кишки. Но успокоившись сам и успокоив тварь окончательно, мужчина разглядел, что его внутренности все еще на положенном месте. Поэтому грубо и жестко перемотал живот, почти в фиксирующий корсет. - Твою мать…Как ты меня нашел? - Не важно. Ты решил отказаться от нашей сделки и сдохнуть? Хайзенберг наклоняется, сгребает Итана за шиворот и вытягивает из норы как лису. Парень поднимает голову, и в его взгляде Карл читает далекий сочный посыл. Итан кривит губы, но видимо сил хватает только на тяжелый выдох. Воротник плотно давит на шею, даже бескровные губы приобретают совсем уж неживой синий цвет. Карл отпускает мужчину, позволяет ему привалиться к своему плечу, поверх всего дерьма, которым от него воняет, Хайзенберг чует кровь. Много-много крови. - Выглядишь хреново. - Я устал. Неожиданно для себя признается Итан. Обыкновенно по человечески устал. Все же в конце рабочей недели устают? А здесь у него каждый день - пятница с дедлайнами и горящими нервами. Зато зарплата что надо - собственная шкура и жизнь ребенка. - Ага. Вижу. Не видит, конечно. Но живот отмотан так, что даже выпирает вперед, а тряпки пропитаны насквозь, так что Карл может догадаться о размере и локации повреждения. Карл как-то видел, как кошку, каким-то чудом забредшею на его фабрику, передавило шестеренкой. Он не сразу ее нашел. Она забилась в угол, живот у нее раздулся, все лапы и хвост были покрыты дерьмом и кровью, а из распухшего ануса как будто вывалилась часть кишки. Может, и не как будто, Карл не приглядывался. В мокрых не закрывающихся до конца глазах, перед тем как добить несчастное создание, он увидел усталость. Такую же усталость, как сейчас видел в глазах Уинтерса. Карлу, на самом деле, нравились кошки. И Карлу, на самом деле, нравился Уинтерс и очень не нравилось насколько тот сейчас напоминал ту обгадившуюся издыхающую в коробке из-под сигар кошку. Поэтому, Хайзенберг нагнулся и подхватил мужчину на руки. - Твою мать! - Не ори, а то уроню. Такой же мокрый и усталый взгляд. Прижимая Итана к себе, Карл отстраненно подумал, что придется выбросить плащ. После такого он его уже точно не отстирает. Уинтерс приоткрыл рот, что-то попытался сказать, но звуки вышли слишком смазанными. Хайзенберг фыркнул. - Спи. И Итан вырубается. А Карл прикидывает расстояние - до телеги жиробаса в любом случае ближе, чем до его завода, и тащит Уинтерса к самопровозглашенному Герцогу.

***

Итан хочет облить бензином это место, и долго вглядываться в пустые глаза сотен сгорающих кукол, дабы убедиться, что ни одна из них больше не оживет. Хайзенберг рядом чиркает зажигалкой и делает затяжку. Ласковую печаль во взгляде мужчины, направленном на небольшой двухэтажный увитый плющом домик, со смертоносными, но от это не менее красивыми растениями вокруг, Итану никогда не понять. - Ты нацист? Это странный вопрос. Ребенком Итан много раз был в музее, видел фотографии солдат. Неожиданная мысль болезненно отозвалась одновременно своей ненормальностью и обыденностью: есть ли Карл на какой-нибудь из этих фотографий? Были ли у него братья или сестра, настоящие? А дети? Карл слишком неожиданно перестает быть чем-то чудовищным, принадлежащим только этому месту, и становится просто человеком, с друзьями, родными, любимыми, который просто оказался не в то время, не в том месте. Из памяти, сжимая желудок и горько цепляя горло, вылезает тот момент, когда Итану пришлось убить Джека. В первый раз. Это было иронично, что Джек стал первым человеком, которого Итан застрелил. Итану не интересен ответ, ему нужно услышать что-то, кроме визгливо дрожащего, исходящего словно из него самого крика мертвой изувеченной сиротки с обезображенной под стать куклой на руках. Ему нужно убедиться, что за порог отравленного дома есть другая, пусть и циничная, жестокая реальность. Карл выглядит озадаченным, даже очки съезжают на кончик носа, но продолжают там удерживаться, открывая неправильно контрастно светлые глаза и вздернутые густые брови. - И с чего этот вопрос посетил твою голову? Итан хмурится, в собственной голове у него только колодец и чудовищный нечеловеческий выкидыш его кошмаров, со склизкой, упругой издевательски здорового естественного цвета пуповиной. Кажется, ему следует заткнуться, но молчать сейчас - это уступать тишину жуткому радостному визгу той твари. - Гитлер проиграл. Рейхстаг пал. Гейзенберг, кажется, понимает. Он медленно кивает, стягивает перчатку и кладет тяжелую ладонь на шею Итану, делясь теплом, заземляя, обозначая свое присутствие рядом. - Жаль. Красивое было здание. Итан совсем сбит с толку и зачем-то цепляется за пустую тему: - Я имел в виду, Германия проиграла в 45-ом. Никакого превосходства арийской расы и… - Я понял, что ты имел в виду. Конечно проиграла. 45-тый, да? Дольше, чем я думал. - Ты не расстроен? - Закрой рот, Итан, ради всего святого. Не неси хуйню. Итан замолкает, и никак не ожидает, что Карл продолжит: - Нет. Я не нацист. Я был долбоебом, которому хотелось вкусно кушать и долго жить. Может это и делает меня эгоистом и мерзавцем, но я совершенно точно не нацист. Интонация у Гайзенберга неожиданно сдержанная и рассудительная, но Итан успевает увидеть перегоревшую униженную ненависть, размазанную в глубине узкого зрачка, до того как глаза Карла скроются очками. Но руку с загривка Итана так и не убирает.