Реминисценция

За этот год, проведённый в лесах, Гермиона впервые в жизни прочувствовала свою любовь к городу. Раньше ей нравилось выбираться на пикник или выезжать с родителями на природу, но её пребывание там никогда не превышало пары дней. Сейчас же она осознавала, как устала от постоянного шороха листвы, шума животных, от однообразной картины перед глазами. Даже от запаха, который раньше ощущался как свобода, а теперь ассоциировался лишь с невозможностью вырваться отсюда. Это казалось такой мелочью по сравнению с тем, что ей приходилось переживать, по сравнению с людьми, погибающими ежечасно и ежеминутно, но… Война отбирает у тебя всё привычное — в этом её ужас. Вроде завтрака по утрам в Большом зале, когда ты игнорируешь гул чужих голосов, одновременно накалывая вилкой тост и читая учебник. Вроде матчей по квиддичу, на которые тебя затаскивают Гарри и Рон, и ты терпеть не можешь этот спорт, сравнивая его с маггловским футболом, но всё равно идёшь. Вроде улыбки родителей и давней традиции пить по вечерам тёплое молоко, макая в него овсяное печенье. Это мелочи — но эти мелочи составляли канву её жизни, а теперь та казалась изуродованной тряпкой, кое-как сшитой кривыми стежками. И она никогда не станет прежней. Война исковеркала всё. Гермиона выдохнула, присаживаясь на крыльцо и ловя лицом скупые лучи солнца, почти не согревающие. Уже на автомате она направила палочку в сторону и произнесла «Агуаменти», поливая растения. По её расчётам — а из неё был никудышный садовод — они зацветут в течение пары недель. Хоть что-то во всей это замершей картине менялось, росло и крепло. — Больше так не делай. Гермиона обернулась, встречаясь взглядом с Гарри, вышедшим вслед за ней. Ей потребовалось время, чтобы понять, о чём он говорит. Точно. Её глупая легенда о том, что она аппарировала в далёкий городок и там купила все те зелья, что принесла. — Я же уже объяснила тебе, что изменила внешность и меня никто не узнал, — устало и раздражённо ответила она, обхватывая колени руками. — Не было никакой опасности. — Опасность есть всегда, — откликнулся он, но его голос не звучал зло. Скорее смиренно. — Просто не надо так рисковать в следующий раз. В этом не было острой необходимости. — Рон теперь пойдёт на поправку быстрее. Это самое главное, — надавила Гермиона, точно зная, что это единственный аргумент, с которым Гарри согласится, потому что ему нечего было противопоставить. Некоторое время они молчали, каждый погружённый в свои мысли. — Что будем делать дальше? — неуверенно спросил он, и она почувствовала, насколько давяще нависли над ними эти слова большим вопросительным знаком. Потому что он всё время витал между ними, даже неозвученный, но всё равно слишком ощутимый и весомый. — Я изучаю книги, — Гермиона крепче обхватила колени, впиваясь ногтями в ткань джинсов. — Должны ещё быть способы уничтожить крестражи. Потом ты и Рон поправитесь, и мы продолжим искать оставшиеся. Это звучало как план. Хлипкий, как карточный домик, и слишком нечёткий, но всё же план. Это всегда было о ней — планирование. Конкретность. Организованность. — Я чувствую себя бесполезным, — признался Гарри, и она повернула к нему голову, рассматривая его. Он выглядел бледным. Как будто все краски сосредоточились в его бордовом свитере, вытягивая их из него. Даже чёрные волосы казались потускневшими, будто покрытые пеленой. — В таком случае мы все бесполезные, — отозвалась Гермиона. — Но мы пытаемся. Малфой не пришёл на последнюю встречу, оставив ей почти до неприличия короткую записку со словом «Занят», которую, недовольно ухнув, кинула ей белоснежная сова и, не дожидаясь реакции, тут же улетела. Это заставило её задуматься о том, что могло ему помешать прийти. Был ли он на миссии или сражении, убивая её знакомых и друзей по приказу Волдеморта? Или просто сидел на приёме или собрании в окружении Пожирателей? Или ещё проще — не нашёл ничего полезного, поэтому и приходить смысла не видел? Зато ей было необходимо каждый раз проделывать этот чёртов путь через лес; наверняка его грел факт того, что она плетётся несколько километров, не имея возможности не явиться.

***

Ей не хотелось даже дотрагиваться до него, как будто прикосновение к дереву могло обжечь. Они не доставали радиоприёмник много недель — раньше этим всегда занимался Рон. И в этой изоляции от внешнего мира ей было даже спокойнее. Рон надеялся не услышать плохих новостей. Гермиона же сейчас просто не хотела слышать никаких. Но Рон, чуть окрепнув, попросил её достать и настроить его, и отказать ему у неё не хватило сил. Только не когда он находился в таком состоянии. Сцепив зубы, Гермиона заставила себя вытянуть антенну и начать крутить колёсико, ловя нужную передачу, попутно стуча по радиоприёмнику палочкой. — Есть предположения касательно пароля? — спросила она, поднимая взгляд на мальчиков. — В прошлый раз это был «Дамблдор», — пробормотал Рон. Конечно, он не подошёл, ведь за эти недели пароли успели смениться с десяток раз. Ей оставалось надеяться лишь на логику и удачу. Помехи и шум, вырывающиеся из динамиков, раздражали её и вызывали мурашки по телу. Что ж, она просто настроит его и выйдет на улицу, чтобы не слышать никаких новостей. У неё было ощущение, что любая информация может подкосить её, тогда она, стоя на шаткой лестнице, не удержится и окончательно упадёт в пучину отчаяния. Гермиона не могла себе этого позволить. — Нора. Кингсли, — бормотала она пересохшими губами. — Бродяга. И вот спустя час её мучений внезапно зазвучал знакомый, уже полузабытый голос Ли Джордана. Гермиона тут же вскочила, отходя от радиоприёмника, словно из него вот-вот вырвется проклятие и разъест её кожу до самых костей. — Сегодня состоялись похороны ученицы Хогвартса, чьё тело нашли несколько дней назад, — его голос звучал глухо. Гермиона почувствовала, как страх облепляет её и парализует, несмотря на крик в голове бежать отсюда. Ей нужно было отговорить Рона. Она не хотела этого слышать. Не хотела знать. Будто уже на подсознании знала, чьё имя услышит. — Полумна Лавгуд, принимавшая участие в сражении несколько недель назад… Гермиона дёрнула ручку двери, так резко потянув её на себя, что ударилась плечом о деревянный косяк, но не ощутила боли. Выскочив наружу и пробежав всего пару метров, она упала на колени, хватаясь пальцами за траву. Её жутко трясло, а из груди вырывались беззвучные рыдания, пока в голове эхом проносилось: Полумна Лавгуд, похороны. Полумна Лавгуд, похороны. Полумна Лавгуд, похороны. Словно весь её мир зациклился на этих трёх словах. Желудок скрутило, и она почувствовала привкус желчи на языке, прежде чем ещё больше скрючилась в рвотных позывах. Как будто выблёвывала эту ужасную информацию и пыталась очиститься. Только вот у Гермионы никогда не будет возможности действительно очиститься от этого, ведь именно она была виновна в её смерти. Когда её перестало рвать, она отползла чуть дальше, полностью ложась на землю и принимая позу эмбриона. Щёки разъедала соль, душу — вина. Гермиона горела в агонии, но этого всё равно было недостаточно. Ей должно быть намного хуже — она заслужила. Она прикрывалась всё это время призрачной надеждой и незнанием, отсрочивая этот момент. Если говорить проще — убегала от жестокой правды, которая всё равно её догнала и вгрызлась в тело острой болью. Гермиона обнимала себя изо всех сил, чувствуя, как рассыпалась на куски, и всё, что их удерживало, — её собственные руки. Отпустишь — разобьёшься. Держись, потому что иначе не останется ничего. Это был твой выбор. И тебе с ним жить.

***

Гермиона спрятала радиоприёмник, будто бы запихивала его куда-то далеко, как и собственные мысли. Словно это могло хоть как-то помочь. Рон наблюдал за ней с настороженностью, в то время как во взгляде Гарри она читала лишь сочувствие. Гермиона не хотела этого, потому что абсолютно точно не заслуживала. Не сейчас. Новость подкосила её на несколько дней, и теперь ещё сложнее было всовывать в себя какую-то пищу. Кошмары стали куда ярче, реалистичнее, как бы окончательно добивая её, лежащую и парализованную страхом, болью и виной. Малфой пропустил вторую встречу, вновь оставив аналогичную записку, и на третью она шла уже без особой надежды увидеть его. Гермиона не ощутила никаких эмоций, когда увидела его, прислонившегося к дереву. Ни привычного раздражения, ни надежды на то, что он что-то нашёл. Словно внутри неё всё замёрзло и замерло. Наверное, так себя чувствуют в криокамере. Её организм сам себя заморозил без чужой помощи, переключаясь на режим выживания. Малфой обернулся, и Гермиона заметила, как цепко его зрачки впились в её лицо, оценивая. Видимо, за эту неделю она стала выглядеть ещё хуже. — Ты что-то нашёл? — устало спросила она, минуя этап взаимных завуалированных оскорблений. Не было сил. — Грейнджер, у вас что, еда закончилась? — проигнорировал вопрос Малфой, нахмурившись. — Нет, — коротко ответила Гермиона, после замолкнув. Словно, даже произнося слова, она тратила лишние силы и старалась их сохранить. — Тогда почему ты выглядишь как живой труп? — он оттолкнулся от дерева, подходя к ней. — Какое тебе дело до моей внешности? — она выдохнула, поднося ладони к лицу, и потёрла глаза; веки казались чертовски тяжёлыми. — Потому что я не хочу, чтобы ты умирала. Гермиона вскинула голову, не ожидая услышать таких слов. Не от него. Он всё ещё напряжённо смотрел на неё, не цепляя на лицо привычную ухмылку. И тоже выглядел довольно уставшим. — Почему? Иррационально. Глупо. Неожиданно для самой себя. Малфой прищурился, склоняя к ней голову, и она внезапно осознала, что он стоял слишком близко. Отголосок эмоции ударился о внутреннюю часть грудной клетки, и Гермиона почувствовала это. Что в её криокамеру пробралось тепло. — Ты нужна мне живой, — Драко усмехнулся. — Я всё ещё не хочу контактировать с Уизелом. Точно. Гермиона нужна ему, потому что она была его шансом избавиться от гнёта Волдеморта и не оказаться при этом в Азкабане. Как будто могли быть какие-то другие причины. — Тогда можешь присылать мне сладости из мэнора, которые тебе отправляли все шесть лет в Хогвартс, — слабо улыбнулась Гермиона, чувствуя головокружение. — Ты следила за моей почтой, Грейнджер? — его бровь удивлённо-вопросительно приподнялась. — Я всегда запоминаю все мелочи, даже если они бесполезны, — хмыкнула она. — А эту забыть просто не было шансов, ведь ты сидел прямо напротив меня через стол. — Ты любишь сладкое? Она заморгала, не понимая, почему он об этом спрашивал. Может, это просто издёвка? Но его лицо оставалось спокойным, чуть заинтересованным. — Да, — осторожно ответила Гермиона, не зная, что последует за этим дальше. Малфой кивнул, как будто заранее знал, что она скажет. Их диалоги всегда скатывались в какие-то глупые обсуждения. Неважно, кто первый начинал — второй с радостью перехватывал мячик, чтобы после кинуть его обратно. Зачем же они это делали? Возможно, просто брали этим самым передышку. Ей нравилось это. — Так… ты что-нибудь нашёл? — вернулась она к самому важному. Малфой недовольно поджал губы, отходя от неё на шаг. — Нет, — в этом коротком слове она услышала злость, но поняла, что та направлена не на неё, а на самого себя. Гермиона тоже чувствовала это, когда у неё что-то не получалось, и винила себя — значит, она сделала что-то не так, приложила недостаточно усилий. И чужие слова о том, что она и так совершает невозможное, никак её не утешали. Однако… — Ничего страшного, — наверное, зря Гермиона это сказала. — Это действительно сложно. Взгляд серых глаз резанул по ней осколком льда. Она мысленно добавила к его портрету новую черту характера «Не умеет проигрывать», понимая, что в этом они похожи. — Я думал о том, что ты говорила. Что меч Гриффиндора может уничтожить крестраж только потому, что пропитан ядом василиска, — он сделал несколько шагов туда-обратно, задевая её полами мантии. — Верно, — Гермиона чуть подалась вперёд, догадываясь, что Малфой к чему-то вёл. — Как думаешь, мёртвую тушу василиска забрали из Тайной комнаты? — он резко остановился, поворачиваясь к ней. — Что? — громко выдохнула она, начиная осознавать его мысль. — Нет, скорее всего, нет. — А это значит, что где-то там валяются клыки с ядом, которых не найти сейчас даже на чёрном рынке, — уголок его губ потянулся верх. — Но сейчас в Хогвартс не попасть, — Гермиона сглотнула, ощущая, как волнение билось в грудной клетке. — Тебе, — Малфой провёл рукой по волосам, вероятно, даже неосознанно, чуть взъерошивая их. — Но у меня есть шанс. Фактически я всё ещё являюсь его учеником. — Ты отправишься в Хогвартс и проберёшься в Тайную комнату? — её глаза широко распахнулись. Это было одновременно просто и чертовски сложно. Мерлин, Малфой выглядел так самодовольно, будто выиграл кубок по квиддичу. Потому что он знал, что теперь он — её единственная надежда. У него был план. И возможность его осуществить. — Если с этим справился второкурсник Гриффиндора, то для меня это не должно составить никаких проблем, верно? В этом было что-то мальчишеское, несмотря на серьёзность обсуждаемой темы. В том, как озорно он ей улыбался, словно рассказывая о том, как обошёл кого-то в игре. В блеске его глаз, светящихся надеждой и радостью. Гермиона никогда не видела его таким. Раньше его радость всегда была вызвана удачным оскорблением в сторону неё и её друзей. Сейчас же весь он казался ей настоящим. Неподдельным. Ответная улыбка сама по себе раздвинула её губы. — Всегда знала, что Слизерин хотел походить на нас, — поддела она. Малфой закатил глаза, однако всё ещё выглядел довольным. — Итак, нужно, чтобы ты сообщила мне всё, что знаешь о Тайной комнате. Выдохнув, Гермиона начала рассказывать все мелочи, которые могла вспомнить. Надежда топила лёд внутри неё, и это ощущалось как лёгкое и обманчивое прикосновение спокойствия.