Реминисценция

— Ты опять уходишь? Тихий голос Рона заставил её остановиться перед дверью и обернуться. — Хотела собрать травы для новых зелий, — отозвалась она, крепче обхватывая лямку сумки. Сердце часто билось от волнения, и Гермиона постаралась выдохнуть и успокоиться. — Они ещё есть, — Рон перевёл взгляд на деревянный стол, на котором лежали пучки растений. Их и правда было достаточно. — Чем больше будет в запасе, тем лучше, — она чуть нервно улыбнулась, думая о находившемся в сумке крестраже. — Тем более некоторые из них скоро отцветут, и новые достать будет проблематично. — Не думаю, что они успеют сделать это за один вечер, — он прищурился и чуть приподнялся. Гермиона колебалась. Ей хотелось поскорее уничтожить крестраж, но она не желала вызывать подозрений у мальчиков. Её постоянные вылазки и так их раздражали и заставляли беспокоиться. — Ты прав, — она отложила сумку в сторону и подошла к нему, присаживаясь на постель. — Схожу завтра. Напряжение ушло из черт его лица, и он откинулся обратно на подушку. Мозг Гермионы уже успел сгенерировать новый план — она сделает это перед встречей с Малфоем, тогда ей не придётся уходить два раза. Эта идея мелькала в её голове и раньше, но нетерпение дёргало её вперёд, словно в песочных часах вот-вот закончатся крупинки и Гермиона просто не успеет исполнить задуманное. Её раздражала собственная иррациональность, но она так давно этого ждала. Так давно у них не получалось сделать хоть что-то. — Как ты? — Гермиона коснулась его руки. — Всё ещё тут, — Рон хмыкнул. Она поджала губы, почувствовав укол вины за то, что ему приходилось безвылазно находиться в доме уже много недель. У неё хотя бы была возможность выходить. Чёрт, как же отчаянно она желала выбраться отсюда вместе с ними. Пройтись вместе с Роном по магазинам со сладостями, посидеть на трибуне, пока Гарри будет летать на метле, тренируясь. Гермиона ждала этого, этой возможности. Когда война закончится, они обязательно будут ходить по магазинам, путешествовать по магическому и маггловскому районам. Они снова будут жить, а не выживать. Вздохнув, она легла рядом с Роном, аккуратно обнимая его за шею. Он уже даже не пах собой, словно пропитался ароматами трав, древесины и сырости — никакой тёплой выпечки с корицей, с которой он всегда у неё ассоциировался. — Скоро мы выберемся, — прошептала Гермиона, утыкаясь лицом в его ключицу. Он не обнял её в ответ, и она зажмурилась, стараясь сдержать слёзы.

***

Крестраж ощущался даже сквозь кожу сумки и ткань одежды — или, возможно, это являлось самовнушением. Но идя по солнечному лесу, Гермиона чувствовала, как её обжигало холодом изнутри. Как будто мерзкий обрывок души Волдеморта понимал, что его ожидает. Словно клыки, завёрнутые в свёрток и лежащие рядом с ним, уже отравляли его, заставляли бояться. Гермионе тоже было страшно. В ней накопилось столько страха: не справиться, потерять друзей, никогда больше не увидеть родителей. Все эти мысли перманентно обволакивали её, существовали где-то на границе сознания, готовые в любую секунду слабости накинуться на неё и вгрызться болью в кости. Бороться с ними, не позволять им взять вверх — это стало её ежедневной задачей. Гермиона справлялась. Пока. Ступни утопали в траве и мхе, замедляя её движения. Или ей это просто казалось и она намеренно оттягивала неизбежное? Но вот перед глазами показалась знакомая поляна. Вдох-выдох. Она сможет с этим справиться, ведь кто, если не она? Гермиона сделала ещё несколько шагов, останавливаясь в тени деревьев. Ей казалось неправильным выходить на палящее солнце. Такое необходимо делать в темноте, в сырости, слякоти. Будто крестраж мог украсть этот свет, впитать в себя. Её пальцы мелко подрагивали, когда она распахнула сумку и достала оттуда чашу и завёрнутые в ткань клыки. Воздух сгустился, стал каким-то вязким. Звуки леса исчезли — ни пения птиц, ни стрекота насекомых. Это только в её голове или происходит наяву? — Я смогу это сделать, — прошептала Гермиона сама себе, кладя чашу на траву и склоняясь над ней. Особенно остро чувствовалось одиночество — никто не стоял за её спиной, готовый подставить своё плечо. Лишь тёмная магия, сгустившаяся в небольшом предмете, и она. В висках шумело и не получалось сглотнуть. Её пальцы обхватили клык, на ощупь такой же леденяще-холодный, как и сама чаша. Она крепче сжала ладонь и не дала себе возможности замереть и посчитать от одного до десяти, сразу поднося клык к крестражу. Ей необходимо было прицелиться, чтобы с размаху всадить остриё в золото. Но стоило ей коснуться — почти незаметно, всего на миг — клыком чаши, как мир замер. Магия вырвалась из крестража тёмным вихрем. Уши заложило от какофонии звуков: одновременно визг, крики, шёпот. Сила отбросила её назад, и Гермиона спиной ударилась о ствол дерева, но боли не почувствовала. Страх, который она старалась держать запертым внутри себя, прорывался наружу. Дым заволок поляну и заслонил небо, кожа покрылась мурашками. Стало жутко холодно. Гермиона неотрывно следила за этой силой, которая давила своей мощью, вызывая желание свернуться на земле и обхватить себя руками. Она сопротивлялась, не опуская головы, и следила. Пальцы всё ещё сжимали клык — ей нужно было подобраться ближе и закончить начатое. Она прищурилась, высматривая в этой тьме отблеск золота. Вот он — всего в паре метров от неё. Гермиона приподнялась, готовая броситься вперёд… и замерла. Потому что из этой тьмы вышли две фигуры. Две до боли знакомые фигуры. Они оба были бледными, а взгляды — жестокими и колючими. Тёмные двойники Гарри и Рона смотрели на неё, а может, и прямо в неё. Пытаясь убедить себя и своё сознание в том, что это лишь иллюзия, направленная на то, чтобы отпугнуть её, Гермиона заставила себя сделать шаг вперёд. Но тут рот Рона искривился в агонии, и теперь он стал тем Роном, которого она знала, — никакой восковой маски вместо лица. — Гермиона, — хрипло позвал он её, сгибаясь и падая на колени. Руками он обхватил живот — и она знала, что там увидит, ещё до того, как опустила взгляд. Его одежда была распорота, открывая вид на жуткую рану — огромную зияющую дыру прямо в теле, из которой вываливались внутренности. Всё, что удерживало их, — это его собственные руки, практически чёрные от крови. Тошнота подкатила к горлу, и Гермиона громко всхлипнула, отступая назад и врезаясь затылком в ствол дерева. Нет-нет-нет, только не снова. — Гермиона, — тихий голос заставил её перевести взгляд на Гарри. Это было так жутко, словно происходило наяву. Его бледная кожа покрывалась инеем, а губы посинели. Всё его тело била крупная дрожь. Гарри превращался в ледяную статую, молча и отчаянно смотря прямо в её глаза, в которых стояла мольба. Синева… Трупная синева расползалась по его коже, неумолимо захватывая каждый участок тела. Когда та добралась до груди, он замер; с его губ сорвался свистящий звук «ммм», словно он продолжал её звать, но не мог. Стоны и хрипы Рона на фоне дополняли эту жуткую картину. Её лучшие друзья умирали прямо на её глазах. Снова. — Пожалуйста, не надо, — пробормотала Гермиона, тряся головой. Горячие слёзы оставляли обжигающие борозды на холодной коже. Но это продолжалось — лежащий Рон, держащий собственные внутренности; замерший Гарри, бледнеющий с каждой секундой. — Перестань! — заорала она, впиваясь ногтями в ладони, прося непонятно кого. — Прекрати это! Она рыдала, захлёбываясь своими слезами, но не могла не смотреть на разворачивающуюся картину. — Ведь это ты виновата, — прохрипел Рон, поворачивая к ней своё лицо, искажённое болью. — Ты не спасла нас, — добавил Гарри, едва шевеля замёрзшими губами. — Нет, нет, нет! — она упала на землю, затыкая уши. — Я спасла их, я спасла вас. Это всё не настоящее. Но как бы она ни старалась убедить себя в этом, всё внутри неё ломалось и крушилось. Ужас сковал душу, превращая её в сгусток боли и рыданий. Она ни на что не была способна. Как она спасёт мир, если не могла спасти своих друзей? Никчёмная. Жалкая. Слабая. Она — никто и ничто. Сквозь шум пробился голос. Она знала его. Этот голос и его обладателя. Ей не хотелось двигаться, но она всё же заставила себя повернуть голову. Картина изменилась — теперь перед ней были не только умирающие друзья, но и Малфой. Поначалу ей показалось, что он тоже являлся порождением крестража. Но тогда почему он пытался подхватить Гарри и Рона? Почему он что-то кричал, словно стараясь донести до них что-то? Руки Малфоя прошли сквозь Рона, как будто его здесь и не было. Гермиона выдохнула. Его здесь и не было. Её пальцы зарылись в рыхлую землю, когда она усилием воли заставила себя приподняться. Это всё — не реально. Это ощущалось так, словно по экрану телевизора пошли помехи. Белые полосы, искажающие изображение, напоминающие о том, что она всего лишь наблюдатель. Что она может выключить это. Нащупав ранее выроненный клык, Гермиона поднялась. Драко повернулся к ней, смотря на неё широко распахнутыми глазами. Она перехватила его взгляд и кивнула, показывая, что всё под контролем. Тот остался стоять на месте. Она выдохнула, запихивая остаточную панику куда-то внутрь себя. Появление Драко подействовало на неё как ушат холодной воды. Он выглядел напряжённым, но при этом собранным. От Малфоя исходила уверенность, которая по непонятной причине передавалась и ей. Они всё ещё были там. Всё ещё умирали в муках, всё ещё стонали и обвиняли её. Как бесконечно заевшая пластинка. Гарри и Рон никогда бы не обвинили её. Эта мысль помогла ей двинуться вперёд. Они всегда поддерживали друг друга, были единым целым. Гермиона продолжала идти. Они сейчас в безопасности. Ещё один шаг — мимо этих двух фигур, которые являлись порождением тёмной магии, а не её друзьями. И ей необходимо было уничтожить крестраж. Стереть с лица земли его и все остальные обрывки души Волдеморта. Превратить его в ничто. Злость подхлёстывала её, помогая идти, окутывала щитом, который не давал проникнуть ядовитым словам внутрь и отравить её. Чаша блестела в этой тьме ещё ярче, чем на солнце. Гермиона чувствовала мощь, исходящую от неё, — словно даже воздух противился тому, чтобы она подошла ближе. Она кожей ощущала вибрации огромной, всепоглощающей ненависти, распространяющейся от крестража. Лишь крепче сжав зубы, Гермиона упала на колени и замахнулась, не прицеливаясь. Она знала, что удар достигнет цели. И когда клык опустился на чашу, мир вокруг неё взорвался. Тьма неистовствовала, визжала, погибая. Ветер хлестал её по лицу, но Гермиона не отводила руки, продолжая вдавливать остриё в золото. До тех пор, пока тьма вокруг не исчезла, пока кожа вновь не ощутила солнечные лучи, пока воздух не стал чище. Только тогда она позволила себе разжать пальцы и отодвинуться от искорёженного крестража, который потерял всю свою силу, а золото почернело. В ней не было радости, лишь безграничная усталость и опустошение, словно вместе с крестражем исчезли и все положительные эмоции. Каждая часть её тела отдавалась тянущей болью, будто она совершила подъём в гору и задействовала при этом все группы мышц. Не хватало сил даже встать, поэтому Гермиона привалилась спиной к бревну и откинула голову назад, зажмуриваясь. Она услышала шаги, но не открыла глаза. Лишь когда почувствовала касание чужого плеча к своему, она взглянула на Малфоя, севшего рядом с ней. Его лицо было мрачным — губы сжаты в тонкую линию, глаза прищурены. Ей даже показалось, что он ещё бледнее, чем обычно. Но также Гермиона заметила, как в его серых радужках плескались эмоции, которые она не могла разобрать. Наверное, он злился на неё. Она поставила под удар весь их план из-за глупого желания сделать всё в одиночку и не просить его о помощи. Не появись Драко на поляне, крестраж бы окончательно свёл её с ума. Добрался до самых тёмных глубин души, вывернул наизнанку и не оставил от неё ничего. Но Гермиона не хотела извиняться. Словно извиняться за это значило просить прощения за то, кем она являлась. Поэтому она молчала, как и он. Сколько времени они просидели в тишине? Минуту, десять, час? Гермиона не знала и не обращала внимания на текущие секунды, пытаясь найти внутри себя силы хоть на что-то. — Что это было? Вопрос прозвучал так неожиданно, вспарывая пространство резким голосом Малфоя, что она вздрогнула. — О чём ты? — она скосила на него глаза. Напряжённые плечи были видны даже сквозь плащ. Малфою не жарко носить его даже летом? — То, что показал крестраж. Что это было, Грейнджер? — Драко повернулся к ней. У неё мелко задрожали пальцы. Она могла не отвечать. Могла просто сказать, что это не его дело, или отговориться парой обтекаемых фраз. Но то ли пережитый стресс, то ли её страх, копившийся внутри уже не одну неделю, подтолкнули её к правде. — После того, как мы сбежали из Гринготтса и на несколько дней обосновались в очередном лесу, по радиоприёмнику Орден сообщил о нападении Пожирателей и просил помощи. Раньше сражения тоже проходили, но в этот раз… — она замолчала и сглотнула вязкую слюну. — Думаю, его разозлило то, что Гарри удалось сбежать из Малфой-мэнора, а после этого ещё и обокрасть хранилище Лестрейнджей. И он решил отыграться на тех, кто нам небезразличен. Она сцепила руки в замок, словно это могло остановить их дрожь. — Мы это понимали. И я, и Гарри, и Рон, мы понимали, что это ловушка, но Гарри всё равно настоял на том, чтобы идти. Он сказал, что больше не намерен терять дорогих ему людей. Он желал встретиться с Реддлом, принять эту битву, а не, как Гарри сказал, прятаться за спинами других. Я не смогла бы его остановить, даже если бы попыталась, — не то чтобы она имела на это право. — Поэтому мы аппарировали на место сражения. Вернее сказать, они оказались в аду. Гермиона присутствовала на битвах и раньше, но это всё больше напоминало мясорубку. Крики, ржавый привкус крови на языке, запах палёной кожи. От воспоминаний её снова замутило. — Я не была готова к тому, что там происходило. Наверное, это глупо. Мы же на войне, люди умирают каждый день, но… Это была просто бойня. На одного прибывшего члена Ордена приходилось не менее десятка Пожирателей. Орден не успел собрать свои силы. Нам не дали возможности и времени на это. Она не хотела рассказывать о том, как её палочка трещала от напряжения, как пересохшие губы вновь и вновь произносили заклинания. О своей бессильной ярости. — Люпина ранили недалеко от меня. Я бросилась к нему, надеясь чем-то помочь, но… — её голос сорвался. — В тех условиях помочь ему было невозможно. Пожиратели наложили антиаппарационный барьер. Я могла лишь смотреть, как он умирал, — Гермиона чувствовала, как следы от ногтей на ладонях начинали кровоточить от той силы, с которой она сжимала кулаки. — Он успел мне передать портключ, созданный Орденом на экстренный случай. Единственный портключ, который у них был. Он попросил меня… — она всхлипнула. — Попросил меня отправить Тонкс в безопасное место. Тонкс и всех, кого смогу. Расплавленная обжигающая лава вины растекалась по её венам вместо крови. Словно она снова была там, слышала крики и видела вспышки заклинаний. Видела окровавленные губы Люпина и чувствовала его последнее прикосновение к её руке. — Когда наши силы уже были на исходе, я поняла, что нам не победить. Нужно было выбираться. Стоило сделать это раньше. В Гарри попало замораживающее заклинание, по-видимому, усовершенствованное Пожирателями. Он умирал у меня прямо на глазах, — Гермиона рвано выдохнула. Вспоминать и рассказывать это было равноценно тому, что и запихивать себе в горло искрящиеся угли. — И когда я обернулась, чтобы позвать Рона, увидела, как режущее заклинание вспороло ему живот. Она замолчала, пытаясь справиться с подступившими слезами. Со вновь навалившимися на неё страхом, болью и бессилием. Когда Гермиона заговорила, её голос дрожал точно так же, как и руки. — У меня было всего несколько мгновений, чтобы принять решение, — она знала, что они умрут. Если бы она не вытащила их в ту же секунду, они бы погибли. — У меня был портключ, который мог вытащить оттуда десятки людей. Их единственное спасение. Я должна была спасти их, но… на кону стояли жизни Гарри и Рона. И я выбрала их. Не Полумну, которая сражалась из последних сил в метрах десяти от неё. Не Тонкс, ради спасения которой Римус пожертвовал жизнью, отдав этот портключ ей. Она обрекала Тедди, их сына, родившегося всего пару недель назад, стать сиротой. Она своими собственными руками пожертвовала всеми. Гермиона выбрала Гарри и Рона, понимая, как её решение повлияет на чужие судьбы. Она никогда не считала себя хорошим человеком, но всегда старалась поступать так, чтобы когда-нибудь им стать. Правильно. Благородно. В том, что она сделала, не было ничего хорошего или правильного. В этом были только отчаяние, страх и эгоизм. Возможно, кто-то мог бы сказать, что она поступила так, как должна была, — Гарри слишком ценен. Ради него стоило пожертвовать остальными. Но Гермиона приняла это решение: кому жить, а кому умирать. Будто бы имела на это право. Она впервые рассказала о случившемся вслух, и теперь её трясло. Подавленные эмоции вырывались наружу, приваливая её к земле. Гермиона чувствовала себя сейчас как отравленный крестраж, лежащий неподалёку от них. Такой же сломанной, бесполезной, почерневшей. Драко молчал. Мог ли он понять её чувства? Хотел ли он вообще её понимать? Ей не было это нужно. Возможно, будет даже лучше, если сейчас он скривит свои губы и кинет ей пару фраз о том, какая она глупая и слабая. Пусть он обвинит её. Пусть подтвердит то, о чём она сама думала каждый день, каждую секунду. Она отвернулась от него, готовясь к тому, что услышит. Но вместо слов она ощутила, как его рука накрывает её. У неё перехватило дыхание. Гермиона не сразу смогла поднять на него глаза, не решаясь двинуться. Малфой смотрел прямо перед собой, но его пальцы сжимали её ладонь в молчаливой… поддержке? Понимании? Его прикосновение словно выдернуло её из пучины воспоминаний, приземляя её. — Ты сделала то, что могла. — Их взгляды пересеклись. — Они погибли не по твоей вине. Грейнджер. Ты не виновата. И тогда она беззвучно заплакала. Сжимая руку Малфоя, который раньше всегда бил её по слабым местам, а теперь латал в ней дыры. О неправильности происходящего она не думала. Лишь ощущала тепло пальцев и твёрдость его плеча рядом со своим. Но тревога всё ещё клокотала в грудной клетке, готовая в любой момент выпустить ядовитые щупальца и отправить её в ад.