Какурэмбо

Мэй обратилась обратно и переоделась в тёмном проулке, не желая идти домой в лисьем обличии. Когда она вернулась, папа уже тоже выглядел так же, как обычно. Совсем не похож на лиса: массивная челюсть с квадратным подбородком, суровый взгляд и широкие брови дугой. Его вечно серьёзное выражение лица теперь было совсем угрюмым. Она внимательно заглянула ему в глаза, пытаясь понять, как за двадцать лет она ни разу не заметила, что её отец — тоже ёкай. Мэй попробовала вспомнить всё, что знала о дзинко, и к своему ужасу осознала, что знала она не так уж много. Самым главным было то, что мужчины-лисы почти никогда не рождались такими. Это либо были животные, ставшие людьми во взрослом возрасте, либо наоборот, проклятые люди. И ничто из этого не было сейчас нормальным. Двадцать лет, которые Мэй прожила на свете, папа вёл себя как обычный человек, и сейчас было до дурацкого странно понимать, что всё это время он её обманывал. Правда, у Мэй даже не было сил на него злиться. — Идите за нами, — скомандовал папа остальным, — но поодаль. Мне нужно с дочерью поговорить. Те, коротко поклонившись, остались стоять, удивлённо и настороженно глядя на него. Мэй с папой двинулись в сторону дома. — Лисой обернулась перед охотниками. Совсем с ума сошла? — строго произнёс он, едва они оторвались от остальных. — Они только того и ждут от тебя, чтобы поймать. — Да я... — от обиды Мэй насупилась. — Откуда мне знать было? — От этих, — папа незаметно махнул рукой в сторону Такао. — Кто из них, кстати, Масамунэ? Колдун что ли? — Нет, тот, что повыше. — Смазливый какой, — поморщился папа. — А остальные кто? Сэйдзоку? — Ну да. Семья Наито, мама же из них была. — Тоже мне семья. У твоей мамы семья была — старая лиса Нацуко. Она ещё в эпоху Эдо жила. А сэйдзоку... это сэйдзоку. — Так ты всё знал. И про меня, и про маму. Папа вздохнул, кивая в ответ. Он бросил на Мэй странный взгляд, который она не могла понять. Было ли ему жаль? Или наоборот, он был раздражён её поведением? — Конечно, знал. Если до твоего рождения твоя мама и могла бы меня обмануть, если бы захотела, то твои лисьи ушки точно выдали бы вас обеих. — Папа, у меня много вопросов. — У меня тоже. Ты привезла домой сэйдзоку. — А ты скрывал от меня, что я кицунэ. — Да, уж мы-то с тобой точно семья, — папа вдруг улыбнулся ей, сворачивая к дому. — Ладно, пойдём, разберёмся с тем, кого ты сюда привезла. Ты сама им доверяешь? — Масамунэ доверяю полностью. А остальные... — Мэй на секунду задумалась. — И остальным тоже доверяю. Я с ними живу. — В идзакая, что ли?! — Да, — она смутилась от возмущённого тона папы. — Нашли место для молодой девушки. — Ну там лучше, чем в общежитии. И я живу в маминой старой квартире. — Это и пугает, — вздохнул папа. Он остановился у дома, ожидая остальных. Масамунэ, Такао и Кадзу с Азуми на руках осторожно подошли к ним. — Никак не очнётся, — проговорил Кадзу, и в его голосе Мэй впервые за всё время услышала тревогу. — Отойдёт, — коротко бросил папа. — Пойдём внутрь, есть у меня для неё кое-что. Быстро в себя придёт. Дома всё было как прежде. Мэй вдруг подумала, что сколько бы она ни возвращалась домой, всё всегда стояло на одном и том же месте, без изменений. И только теперь она обратила на это внимание, ощутив, что дома время будто застыло. За два с половиной года папа не передвинул ни одной фотографии, ни одной вещи. — Давай сюда свою кошку, — сказал он Кадзу, принимая Азуми в свои руки. — Подготовь ей сменную одежду и следуй за мной. Папа оглянулся на Мэй и взглядом показал на кухню. — Если вы голодны, то у меня ничего готового нет. Посмотри, там есть что-то в холодильнике. Или закажи у Сугимото. — Я приготовлю, — кивнула Мэй. — Ну да, ну да. Ты же теперь в идзакая живёшь. Сурово сдвинув брови, он пошёл в дальнюю комнату вместе с Азуми на руках. Кадзу последовал за ним. Масамунэ и Такао, так и не проронившие ни слова, переглянулись. — Твой отец — военный? — тихо спросил Такао. — Нет, — покачала головой Мэй. — Он лодками занимается. — То есть то, что её отец — дзинко, тебя не смущает? — шёпотом возмутился Масамунэ. — Не смущает, я и не такое видел. — Тихо вы, — попросила Мэй. — Посидите здесь, я пока на кухню. Еды у папы было немного: рис, яйца и кусочек рыбы. Можно было сварить рис и пожарить рыбу, но этого бы не хватило на всех. Мэй вздохнула и полезла в кладовку в поисках мисо-пасты для супа. Кухня всегда была для неё важным местом. Здесь они с отцом чаще всего пересекались, когда она ещё жила дома. Когда мама умерла, отец начал готовить сам, а Мэй, сколько себя помнила, всегда помогала ему, даже будучи совсем ребёнком. Многому они учились вместе, что-то он уже знал сам. Именно в это время, пока они готовили вместе, они разговаривали по душам. Папа никогда не говорил о своём прошлом, но зато у него всегда был наготове какой-нибудь забавный факт из истории Японии. Наверное, из-за этого Мэй и заинтересовалась историей, и поэтому когда пришло время выбирать профессию, она долго не задумывалась. Когда она начала готовить бульон, в дверном проёме появилась голова Масамунэ. — Мэй-тян, — тихо позвал он, — мы с Такао тут обсудили... Может, нам в магазин сходить? Тофу купим. Он зашёл на кухню, прикрывая за собой дверь и подошёл ближе, быстро касаясь губами виска Мэй. — Вы что, папу испугались? — спросила она. — Немного, — признался тот. — Но вообще я просто хотел бы прогуляться. Убедиться, что всё чисто. — Хорошо, магазин у нас в квартале отсюда, — задумчиво сказала Мэй. — От выхода идите налево. Возьмите тофу, зелёного лука. И папе возьмите пива, он любит Кирин. — Ну Кирин я и сам люблю, — улыбнулся Масамунэ. — У меня так лошадь зовут. — Себе не бери, — она покачала головой. — Папа не одобрит. Подожди... у тебя есть лошадь? — В нашей семье лошадь есть у каждого мужчины, это традиция, — он ещё раз поцеловал её, на этот раз в щёку. — Не переживай за отца, я буду образцовым ухажёром для его дочери. Этот простой и привычный жест немного успокаивал. Мэй была рада, что Масамунэ приехал вместе с ней: даже сейчас, когда мир снова начал переворачиваться с ног на голову, он оставался собой. — Образцового ухажёра он тоже не одобрит, — вздохнула она. — Он, кажется, вообще не в восторге от всего, что происходит. — Всё будет в порядке. У меня тоже строгий отец, но, в конце концов, все они желают только одного: добра своим детям. Так что мы пойдём за пивом для него и тофу для тебя. А вам двоим есть пока что обсудить, если он освободится раньше. Масамунэ ушёл, оставляя её на кухне, но одиночество Мэй продлилось недолго. — Ты всё-таки решила приготовить? — раздался голос папы в дверном проёме. — Я соскучился по твоей стряпне. — Да, Масамунэ и Такао ушли в магазин за тофу, так что у нас на ужин будет мисо-суп. Как там Азуми? — Вернулась в человеческую форму, жить будет. Так, кто такой Масамунэ я уже понял, а Такао — это, значит, колдун. Мэй, пожалуйста, сделай для меня краткую справку по каждому из твоих спутников. — Хорошо, — она подняла кастрюлю с бульоном, чтобы отлить немного в миску с пастой мисо. Папа подошёл ближе и помог ей, придержав края миски. — Такао — это глава клана Наито, он колдун и преподаёт в Тодае, — начала Мэй. — Его отец был человеком, который пришёл к сэйдзоку после того, что произошло в аудитории Ясуда. — Понял, — коротко кивнул папа. — Слышал о них обоих. — Откуда? — От твоей мамы. Она много рассказывала об идазакая и его жителях. — Кадзу и Азуми были маленькими, когда она ушла. Сейчас они оба работают оперативниками, и Азуми, как ты видишь, бакэнэко. Ещё там есть тануки, его зовут Сатоши, но он остался дома. — А твой парень, это тот сэмпай, который с тобой с самого первого курса? — Да. Он из семьи Араи, это древняя семья... — Я их знаю. Лучше расскажи, чем занимается он сам. — Он тоже историк, и, между прочим, очень хороший. Ещё занимается кэндо и греблей. Папа молча кивнул, наблюдая за ней. Мэй аккуратно растворяла пасту в бульоне, пытаясь понять, какой из сотни вопросов, роившихся у неё в голове, задать первым. — Поставь миску на стол и пойдём, — сказал папа, направившись к выходу, — у тебя всё равно пока нет тофу. Он был прав. Бульон уже нужно было доводить до готовности, но ингредиентов не хватало. Мэй послушно отставила миску и вместе с отцом вышла на улицу. Он грузно опустился на ступеньку, кивком показывая присоединиться. — Если ты знал... — Мэй неловко начала, опускаясь рядом с ним. — Знал. А вот тебе было рано знать, — папа поднял глаза к небу и тяжело вздохнул. — Пойми, Мэй, мы с твоей мамой хотели, чтобы ты могла немного побыть обычной девочкой. Ходить в школу, дружить со сверстниками, учиться в университете. — Так и было, пока я вдруг не оказалась кицунэ. Получилось резко и даже как-то обиженно. Мэй прикусила язык, не давая себе продолжить. Как бы она ни была расстроена тем, что всю её жизнь папа не позволял ей быть самой собой, это не отменяло их отношений. Она не могла проявлять неуважение к нему. — Расскажи мне, как это случилось, — попросил он. Мэй была честна с ним и не скрывала почти ничего. Папе не нужно было знать о том, что Масамунэ поцеловал её в парке, да и вообще все эти этапы их отношений для него явно были бы лишними. Поэтому она рассказала всё о том, как впервые обратилась в лису, как они с Масамунэ сами пошли к Такао и как её привели в идзакая, когда ещё никому не было известно, чья она дочь. Когда Мэй подошла в своём рассказе к тому, как она подожгла Футакути-онну, из-за поворота появились Такао и Масамунэ. — В Макинохару они, что ли, ходили, — пробурчал папа, отодвигаясь на край ступенек, чтобы между ними с Мэй можно было пройти. — Ты им сказала, какое пиво мне нравится? — Сказала, — кивнула она. Когда те подошли, отец коротким жестом пригласил их в дом. — Заходите пока, оставьте на кухне. Мы сейчас вернёмся. — Мы взяли вам пива, — осторожно произнёс Такао, неуверенно протягивая папе отдельный пакет. — Правильно сделали, — ответил тот, принимая подарок с некоторой снисходительностью. — Благодарю. Как только они остались одни, папа повернулся к Мэй, подвигаясь чуть ближе. — Нужно будет как-то от них избавиться завтра, — сказал он полушёпотом, — чтобы мы могли поговорить. — Нет, — упрямо помотала головой Мэй, — не нужно от них избавляться. — Ты не понимаешь... — Папа, — она неуверенно, но всё же перебила его, — они имеют право знать. Они были рядом, помогали мне осознать себя. Все они. И когда мы с Масамунэ встретили нуэ... — Нуэ? — переспросил он. — Настоящего нуэ? Обезьянья голова, тело тигра, лапы тануки и... — И змея вместо хвоста, — кивнула Мэй. Отец помолчал, а после просто поднялся на ноги и отправился внутрь. — Идём, — бросил он у самого порога. — После ужина поговорим. И раз в этом замешан нуэ, поговорим все вместе.

***

— Меня зовут Хаттори Кин, — произнёс папа, когда собрались за небольшим столом, не совсем рассчитанным на такой количество людей. — Я занимаюсь ремонтом моторных лодок. — Араи Масамунэ, — склонился в поклоне Масамунэ. — Тодай, четвертый курс, факультет истории. — Не из тех ли ты Араи, которые указом императора Кокаку были назначены защитниками рода человеческого от óни? — Так и есть. — Хороший у тебя род. Слышал о вас многое. Папа кивнул в ответ на второй поклон Масамунэ и повернулся к Такао. — Наито Такао, — совсем немного склонился тот, — глава семьи Наито, сэйдзоку, хранящих баланс в Токио. — И о вас знаю, — ответил папа, едва заметно сдвигая брови. — И даже имена ваши мне знакомы. Старик Чонган ещё жив? — Держится, — кивнул Такао. — Наито Кадзу, — коротко произнёс Кадзу, и указал на спальню, где спала Азуми. — Наито Азуми. Сэйдзоку. — Мэй, — позвал папа, — пора подавать гостям ужин. Во время ужина за столом вновь повисла тишина. Все будто выжидали, когда кто-то другой начнёт разговор. Мэй, выполняя свою роль хозяйки дома, тоже не вмешивалась в разговор, да и не знала, как. Когда наконец нужно было вернуться на кухню и заварить чай, она была даже рада: атмосфера, воцарившаяся в комнате, становилась слишком тяжёлой для неё. Наконец, когда с ужином было покончено, посуда убрана, а чай разлит по чашкам, папа повернулся к ней и кивком показал сесть за стол со всеми. — Расскажите мне кто-нибудь из вас, — он смотрел на Мэй, — что за история у вас случилась с нуэ. — Могу я рассказать, — спокойно вступил Масамунэ. — Добро, — кивнул папа. Тот рассказал всё настолько подробно, что Мэй бы и сама не смогла вспомнить всех тех деталей, что помнил он: какие кварталы они пробегали, в какой именно части кладбища оказались и даже то, какой у нуэ был низкий, бархатный голос. Папа его не перебивал, только брови у него мрачно сдвигались, резко очерчивая две вертикальные морщины между ними. Когда Масамунэ закончил, папа ещё некоторое время молчал, а потом упёрся руками в колени и закивал в ответ собственным мыслям. — Я так понимаю, вы все вовлечены в историю и, возможно, и сами не представляете её масштаб. Что ж, значит, Мэй права, и вам всем нужно знать, что на самом деле происходит. Однако перед тем, как я начну, я хочу сразу предупредить: то, что вы узнаете, вы обязаны будете сохранить в секрете. Вы поймёте, почему это важно. И ещё: это разговор не на один вечер. — Если сохранение тайны не вредит ни людям, ни ёкай, обязуюсь хранить секрет лично и беру ответственность за Кадзу, — ровным голосом произнёс Такао. Масамунэ условий не выдвигал — только склонился в глубоком поклоне. — Нуэ охотится исключительно за представителями императорской семьи. Он питается силами, которые даёт императорская кровь. То, что он вернулся в Токио, говорит об одном: императорская семья серьёзно ослаблена, в то время как он, наоборот, крепнет, — папа обвёл взглядом их непонимающие лица и продолжил. — И так как он уже встретил Мэй, когда он нападёт — это вопрос времени. — На меня? — удивилась она. — Но причём здесь я? — При том, что ты моя дочь. Папа повернулся к ней и, помешкав немного, снова начал говорить. — Я родился в 1914 году под именем Асака Тадахико. Моим отцом был генерал-принц Асака Ясухико, матерью — Нобуко, принцесса Фуми, восьмая дочь императора Мэйдзи. Мэй перестало хватать воздуха. Она, не мигая, смотрела на папу, пытаясь поверить в то, что он сейчас сказал. Получалось плохо. Как это вообще было возможно? Её отец — внук императора Мэйдзи? А она — правнучка? Тогда почему они всю жизнь прожили в Омаэдзаки, с их лодками? И... Получалось, что папе было уже сто восемь лет. Нет, он, конечно, и сам был ёкай, но настолько старым она его осознать не могла. Захотелось зажмуриться, заткнуть уши и убежать куда-нибудь, чтобы просто успеть обдумать эту короткую, но такую сложную мысль, но голос Масамунэ вернул её в реальность. — Официально вы погибли в Кваджалейне, — произнёс он. — Не нужно забегать вперёд, — ответил папа. — До моей смерти у меня были и другие события в жизни. В семьях, которые были боковыми ветвями императорской, в то время для всех мужчин было доступно только одно занятие: война. Поэтому я учился в военно-морской академии, и надо сказать, что это место было довольно специфичным. Там за достоинства почитались два качества: готовность убивать и готовность умереть. — Она была расформирована в 1945, — задумчиво добавил Масамунэ. — И в этом не было ничего удивительного, — кивнул папа. — Однажды я со своими товарищами по курсу отправился на охоту. Мне тогда был двадцать один год, и оба достоинства курсанта были при мне. Охотились мы на лисицу с собаками, было у нас такое развлечение. Но что-то не так пошло: гнали её по лесу, а догнать не могли — то исчезнет, то снова появится — словно не мы её гнали, а она нас. Долго это было, собаки выдохлись, уже и остальные отстали, а я не мог. Не мог себе позволить, чтобы какая-то тварь лесная меня, принца Асака, так обставила. Ну и в конце концов догнал. Сам на хитрость пошёл: когда понял, что она играет с нами, притворился, что устал, за дерево спрятался и наблюдать начал, и собака вместе со мной. Лисица и вправду остановилась, как меня перестала замечать, и назад пошла. Там я её и подстрелил. Папа вдруг устало потёр переносицу, будто ему сложно давались воспоминания. Никто не решался вставить и слова. — Лиса оказалась кицунэ. Она не сразу умерла, я подошёл к ней до этого. Никогда не видел, чтобы у животных перед смертью были такие глумливые морды, как будто это не я её убил, а она меня. Впрочем, так и вышло. — Вас прокляли, — тихо сказал Такао. — Умирающая кицунэ прокляла вас, сделав дзинко. — Верно. Я тогда не понял, зато потом, когда пьяный однажды из идзакая вывалился, а от меня люди в стороны побежали, вот тогда осознание меня и нагнало. Закончил академию с трудом, больше пытаясь понять, что со мной, чем чему-то научиться. Вышел в звании мичмана и вернулся домой. Матери тогда уже не было в живых, а отец посвятил себя политике. Не знаю, что именно повлияло на его решение больше: страх из-за своей карьеры или просто разочарование, но когда отец узнал о моём проклятии, он разозлился. Тяжёлый у нас был разговор о том, что такое чудовище не могло ни носить моей фамилии, ни иметь положенного мне статуса. Через время у меня появилось новое имя: маркиз Отова. — Невероятно, — вдруг выдохнул Масамунэ. — Это... это как прикоснуться к истории. Никто ведь не знает, почему ветвь Асака вдруг сократилась и зачем вам нужно было выходить. — Быть частью истории не так весело, как быть историком, — горько усмехнулся папа. — Больше мы с отцом не разговаривали, хоть и служили в армии на одной стороне. Во время войны я женился, и так как на войне повышения раздают чаще, чем в мирной жизни, вскоре я добрался до звания капитана. Смотреть на то, как мне посмертно присваивают майора, конечно, было совсем уж забавно. — Асака Ясухико, — ошарашенно повторила Мэй, вспоминая, откуда она знала это имя. — Асака Ясухико, человек, ответственный за Нанкинскую резню. — Нет, — резко ответил папа, поворачиваясь к ней, — ты не должна даже думать о том, что мы с тобой можем хоть как-то разделять эту ответственность. Единственным, кто отдал этот приказ, был ослеплённый жаждой власти и ненавистью Асака Ясухико. Я бы с удовольствием поверил в то, что он был одержим óни, если бы не знал точно, что всю свою жизнь он пробыл человеком, и умер им же. — А как вы умерли? — с интересом спросил Кадзу. Мэй повернулась к нему и поняла, что он единственный из них не выглядел удивлённым. Наоборот — он словно слушал занимательную историю, о существовании которой подозревал и раньше. — Всю войну я прошёл вдали от Японии. Мой отец, после всего, что он сделал, выбил себе место в верховном военном совете, и поэтому возвращаться домой я не собирался. Моя жена, напротив, не представляла своей жизни нигде, кроме Японии. В начале 1944 меня перебросили на Маршалловы острова, на остров Кваджалейн. Вскоре после того, как я там оказался, на остров неожиданно десантировались американцы. Мы не были к этому готовы. Сорок тысяч человек против нашего гарнизона в три с половиной тысячи... Это была не битва, нас размотали как детей. Будь я человеком, я не выжил бы. Мой отряд стоял в обороне береговой линии, и поэтому, когда меня подстрелили, я оказался в воде среди других мёртвых. Мне повезло: течением меня, полумёртвого, прибило к другому острову, где меня в моей животной форме подобрала и выходила девочка из местных. Кажется, она решила, что я герой из сказки. Когда я наконец пришёл в себя, мне ещё долго пришлось прятаться в островном лесу — Маршалловы острова были заняты американцами. За это время меня успели признать мёртвым. Папа допил свой чай и ещё раз оглядел гостей. — Мэй, принеси-ка пива нам всем. И себе тоже. Когда она вернулась и раздала каждому по бутылке, она заметила, как что-то переменилось. Масамунэ и Такао были ещё больше напряжены, в то время как Кадзу, наоборот, даже подался вперёд, готовый слушать историю дальше с ещё большим интересом. — Спасибо, Мэй, — сказал папа, взяв бутылку в руки. — Домой я вернулся уже поздней осенью сорок пятого. О Хиросиме и Нагасаки даже не слышал до возвращения, да и вообще не знал, что происходит на фронте. Понял только, что американцы с базы в Кваджалейне ушли, оставив совсем небольшой гарнизон. С ними были китайцы, и вот одного из них мне удалось обмануть, выдав себя за островитянина с Цусимы, который вообще не понял, как попал в Кваджалейн. Это было несложно: после почти двух лет жизни в лесу я совсем одичал и был не похож сам на себя. Если бы кто-то заподозрил во мне японского офицера, казнили бы на месте. А так ничего, через время даже помогли сесть на корабль до Китая. От них я и узнал обо всём, что произошло. — Вам ведь посмертно выдали Высшую Хризантему? — спросил Масамунэ. — Было бы там за что. Тоже мне героизм — схватить пулю, упасть в воду и умереть. Да и орден мой у отца хранился, это ему он нужен был, он его и добился. Я не появлялся больше в Токио. Сначала отправился в Кумамото, документы себе сделал новые, сказался солдатом, который родом из Хиросимы был. Никто тогда не проверял, мне просто выдали новые документы, и так я стал носить имя Ивата Эйдзи. Когда объявили о восстановлении Хиросимы, поехал волонтёром. И вот там-то я и понял, что называть годом рождения 1914 было больше нельзя. Я так и выглядел двадцатилетним, люди мне просто не верили. — И сколько раз ты переезжал с тех пор? — робко влезла Мэй. — До восьмидесятых — часто. Я всё изучал, читал, пытался найти больше информации о ёкай. Даже сэйдзоку нашёл, когда в Саппоро жил. — Макото, — вставил Такао. — Они самые. Интересные оказались люди, но сам я сэйдзоку становиться не хотел. У меня была проблема посерьёзнее. В конце сороковых в Хамамацу я встретил своего отца, когда подрабатывал на поле для гольфа. Так он узнал, что я жив, и этот факт его совершенно не устроил. Он постарел, особенно после того, как в 1947 расформировали все боковые ветви императорской семьи. Кажется, потеря его шикарного особняка его особенно ожесточила, и он в тот момент был в поиске врага для себя. Я стал отличной целью. Через пару лет мой отец присоединился к охотникам за ёкай и принял католицизм. До конца своей жизни он охотился именно на меня. Папа хмыкнул, покачал головой и сделал глоток пива. — Вот тогда я понял, в чём была истинная суть проклятия. Мальчишкой я гнался за лисой, воображая себя охотником, а потом и сам стал дичью. Отец находил меня несколько раз, и спасало меня только одно — я его чуял. Знал, когда он рядом. Успевал исчезнуть до того, как случится неотвратимое, но сам... Сам никогда не нападал. После Кваджалейна я решил, что достаточно убил людей, и не отмыться мне до самой смерти. Добавлять в этот список не хотелось, так что у меня теперь есть только одно оружие — посох дзё. Его хватит, чтобы защититься. А больше мне ничего и не нужно. Папа вдруг рассмеялся собственным мыслям, поворачиваясь к Мэй. — Я как старик, да? — Тебе сто восемь лет, папа, — задумчиво ответила она, пробуя эту цифру на вкус. — Ты ведь... — Ты жестокая девочка, — тот рассмеялся ещё громче. — В общем, мне удалось бегать от отца до самой его смерти в 1981. Когда мы виделись с ним в последний раз, ему было девяносто, но ненависть в его сердце была такой же сильной, что и за тридцать лет до этого. В середине девяностых я переехал в Омаэдзаки, я тогда уже умел управляться с моторными лодками и решил пожить немного у океана. А вскоре встретил беглую лисицу из Токио. — Маму, — уточнила Мэй. — Да, — кивнул папа, — твою маму. Мы были почти одного возраста: обоим за восемьдесят, и оба мы не выглядели старше тридцати. Я до неё не встречал никого подобного. У нас было столько общего, начиная от ушей и заканчивая охотниками на ёкай. Замуж я её позвал сразу, день на третий после знакомства. Но видишь ли, Мэй, со смертью моего отца охота на меня не закончилась. Просто на его место заступил нуэ, потрёпанный, голодный, ищущий крупицы императорской крови, чтобы выжить. Они с эненрой оказались в окрестностях Омаэдзаки одновременно, хоть и по разным причинам. Папа помрачнел даже больше, чем когда рассказывал о своей смерти. Он отставил пустую бутылку и опустил голову на секунду, будто собираясь с мыслями. Когда он снова поднял взгляд, он был таким ожесточённым, каким Мэй его ещё никогда не видела. — Эти двое решили, что вместе будут действовать эффективнее. Я был в море, не знал, что происходит, и почувствовать не успел. Морико успела спрятать твою сущность под защитными чарами и отнести соседке, которая была не против за тобой присмотреть. Сама Морико даже не попыталась выжить, уверенная, что после её смерти погоня прекратится. И она оказалась права. Нуэ, уверенный в том, что пошёл по ложному следу, исчез. А мы с тобой остались здесь вдвоём. Папа ещё раз окинул собравшихся взглядом и грузно поднялся. — На сегодня историй достаточно. Завтра будет ещё день. А теперь спать. Мэй, свою комнату ты знаешь. А вам я ваши покажу. — Папа... — робко попыталась возразить она. — Нет, Мэй. Все обсуждения будут завтра. Вам всем и без того нужно время переварить то, что узнали. Такао, — повернулся он к тому, — я так понимаю, вы хотели бы навестить кладбище? — Да, — кивнул тот. — Вот и отлично. На завтра мастерскую закрою. А теперь всем вам пора спать. Кадзу, пойди к Азуми, проверь, как она, и дай ей вторую порцию лекарства. А вы двое — за мной.