Ты мой кислород

***

      Аня несколько раз моргает глазами, дотрагивается до предплечья, больно впивается в него короткими ногтями. Не сон. Всë наяву. Ей не чудится. Она лицезрела то, чего боялась больше всего. Она увидела, как еë девушка находится с каким-то парнем вместе и держится за ручки с ним будто парочка. И это не просто какой-то парень, а Марк. Тот самый на вид милый парниша, к которому она чувствовала дикое отвращение и недоверие. Тот самый юноша, который недавно вместе с Сашей ездил в Питер. А если у них было что-то в культурной столице? А если она сейчас зайдëт почитать статью и увидит подробности, от одной мысли о которых в голове гудело, а сердце словно иголками раскалëнными тыкали? Нет, нет, нет, пожалуйста, только не это. Так не должно быть, точно не должно. Рыжеволосая не могла так с ней поступить, ну не могла. Может это вообще не она, а похожая на неë девушка? Может это ракурс такой? Фотошоп? Сделанное без контекста фото? Может фигуристку подставили и она потом оттолкнула парня? Может… Да ну его к чëрту.       Щербакова злилась. Злилась на всех. На себя, не сказавшую Саше о своих подозрениях, не спросившую, не делал ли он чего лишнего, на себя, решившую зайти почитать эти ебучие статьи. Лучше бы просто легла спать и не увидела этого кошмара, лучше бы поставила телефон на зарядку и не трогала его. Она ненавидела Кондратюка, который, она уверена, были инициатором того, что они на фото… Даже думать не хотелось, что они могли поцеловаться. Спортсменка винила в этом и Сашу. Еë Сашеньку, еë рыжика, лучшую девушку на свете. Девушку, что вот так просто взяла и плюнула ей в душу так, что захлебнуться можно. Девушку, что как ни в что не бывало сидела там, держалась с парнем за руку и не дрогнула даже. Как она могла, ну как? Зачем так было поступать с еë чувствами? Для чего? С какой целью? Ане хотелось просто взять и кинуть об стену эту чëртову железяку с кричащей надписью на весь экран, с которой она не сводила глаз. Хотелось прямо сейчас пойти к зеленоглазой, зайти в еë комнату и разузнать, какого чëрта она делала в тот день и какие были у этого действия цели, и плевать, что в доме Трусовых не ждут еë прихода. Желание взять девушку за плечи, приблизить к себе, смотря прямо в еë изумрудные глаза для того, чтобы узнать всю правду, спросить о произошедшем. Хотелось кричать от гнева, от боли, от разочарования, от обиды. Так сильно, что можно умереть. Но нельзя.       Щербакова пытается успокоить себя, держится за голову, старается отвлечься, подумать о другом. Не получается, не выходит, вообще. Никак. Аня в окружении своих раздумий, что давили на виски так сильно, что хотелось выстрелить себе в них, лишь бы больше не чувствовать ничего, не знать о произошедшем, не слышать, не видеть, не чувствовать. Она бы всë отдала, чтобы не иметь возможности чувствовать, быть эмоциональной и иметь такую добрую, доверчивую, чистую душу. Спортсменка готова заплатить любую цену за то, чтобы ей стëрли память и дали шанс стать совсем другим человеком. Это ещë больше не злило. Назойливые мысли и додумывания ни к чему хорошему не приводили. Была бы возможность, девушка давно бы согласилась на любую авантюру ради того, чтобы потерять память и не знать, кто она такая, кто такая эта рыжая бестия, что растоптала доверие к себе в один миг. Продолжительный миг, больный, удушающий, унизительный, во время которого Анюта могла дать положительный ответ на любую сделку, при которой она бы смогла предотвратить то, что случилось только что. То, что она увидела. То, что она бы могла остановить, предупредив Сашу держать ухо востро. Трусову, что не стараясь особо, разбила всë, что было между ними, будто это была какая-то старая ненужная тарелка, что кинули в мусорное ведро.       Аня до самого последнего пыталась принять факт, что такое случиться могло. Нет… Не могло. Не могли с ней так поступить, ну не может быть такого. Весь этот вечер кажется одной большой шуткой, издевательством, насмешкой в честь 1 апреля, но нет. Всë наяву. Для чего были все эти ухаживания, побеги из дома, подарки, внимание, забота, поддержка, переживания, общение? Для чего были эти поцелуи и объятья, если она по итогу раздала их же другому человеку. Аннушка запуталась. Невероятно сильно. Не может же такое быть, что добротой и искренней любовью воспользовались ради своих целей? Те слëзы, настоящим эмоции Саши, что она показывала редко и только нескольким людям. Неужели это всë было игрой, в которой Аня — куколка, которую лелеяли, одевали в всë самое лучшее, с которой Саша не расставалась, а потом она наигралась и оставила ту валяться на полке, найдя замену в другой игрушке? Паршивее, чем сейчас, Аня ещë никогда себя не чувствовала. Ощущение, будто ты недостойна того, чтобы тебе не давали усомниться в искренности чувств партнёра. Щербакова сейчас сидела, смотря на лежащую на полке камеру, что Саша ей подарила, на коробочку, в которой хранилось фото рыжеволосой, кушающей торт. Нет, Анют, стой. Даже не думай. Пожалеешь же потом, если порвать и сломаешь эти вещи. Будешь корить себя до конца жизни, уходить в себя, утопать в обвинениях в свою сторону. Будешь ненавидеть то, что ты сделаешь. Переведи дух, успокойся. — Не прощу, — проговорила Аня, думая, что сейчас сорвала бы голос, сказав это громче.       Анна кладëт телефон на тумбочку. С уголков глаз потекли слëзы. Слëзы отчаяния, принятия данной ситуации. Хотя было ли это принятие? Скорее это смирение. Ничего не поделать. Что произошло, то произошло. Щербаковой не исправить то, что сделали они. Это только их вина, только их проблема. Пусть разбегаются сами. Не было уже интереса к тому, чтобы разузнать подробности. Всë, что она увидела — говорило об одном. Это «одно» давило на грудь так, будто туда положили кусок увесистого металла. Игнорирования этой железки не поможет, не изменит ничего, но силы совсем иссякли на то, чтобы делать большее. Эмоции так много отнимают у человека. Поэтому они и вызывают сейчас у Ани дикое отвращение, отвращение к тому, что она увидела, прочитала, узнала. Мерзкое ощущение, сравнимое с раскалëнным ножом, прикоснувшемся к коже. Обжигающая всë тело злость и ненависть. Девушка и предположить бы не смогла, что когда-то по отношению к Саше использует эти порочные эмоции. — За что она так со мной? — непонимающе спрашивала сама у себя Аня, зная, что ей не ответят.       Она одна. Вечер. Тëмная маленькая комната. Холодно. Не от того, что окно открыто, не от того, что температура на улице упала. Она не может объяснить почему она чувствует, будто холодок прошëлся по всей спине. Такой не комфортный, словно ставящий в худшее положение еë. С глаз Ани скатываются тонкими дорожками солëные капельки. Щербакова кинула лëгкий смешок, бессильный, переходящий в истерический тихий смех, что с каждой секундой становился похож на нервный срыв. Анюта закрывает лицо руками, от плеч и до самого конца спины проходят мурашки, приводящие к ощутимой дрожи в теле. Такое можно ощутить на морозе, если ты вышел в летней одежде. Онемение конечностей, расплывающиеся по телу чувство тревоги и холода, протекающего по венам. Длинные волосы, упавшие с плеч, когда Щербакова наклонила голову вниз, заслоняют еë покрасневшее лицо, в особенности щëки и нос. Ладони со временем открывают вид на карие глаза девушки, переходя на всхлипывающий нос и ставшие почти бордовыми по цвету губы, что Аня очень больно прикусила, пытаясь не перейти на беспомощный крик. Почувствовав лëгкий металлический привкус на языке, Аня вздрогнула. Настолько сильно прикусила, что позволила крови пролиться. Настолько хотелось заглушить внутреннюю боль, что на физическую было плевать. Она даже не почувствовала еë, пока не осознала, что случилось. — Блять, — Щербакова выругалась, чувствуя вязкую солëность во рту.       Аня встаëт с кровати, чтобы посмотреть на то, что она сделала. По губе до подбородка шла тоненькая дорожка красного цвета, что застывала почти моментально, принося липкое, некомфортно чувство на лице. Девушка всматривается в себя в маленьком зеркальце. Растрепавшиеся волосы, лежащие на голове совершенно хаотично, склеившиеся реснички, мокрые блестящие глаза и щëки, припухшие губы и блестящие блики в зрачках. Отключив все мысли в голове, Аня берëт зеркало в руки, продолжает глядеть на себя, сглотнув слюну, которой так много накопилось, но, как на зло, ком в горле желал препятствовать тому, чтобы она смогла лишиться неприятного чувства в полости рта. Нервы сдают, когда на мозг начинает налегать колющее чувство, давящие на каждый участок головы, появившееся от волнения. 1, 2, 3…       Зеркало летит на пол, когда Аня заводит руку за спину и с размаха швыряет его в сторону около кровати. С звонким треском падает вещь, ломается на несколько частей, рушится на мелкие осколки. Аня безразлично смотрит на это. Ей абсолютно уже всë равно, что в соседней комнате находятся еë сëстры, что родители, возможно, ещë не спят, что на громкий грохот может кто-то прийти, а она и не захочет объяснить, почему она так сделала. Щербакова падает на колени рядом с местом для сна, кладëт руки и голову на попавшуюся под руку подушку. Это была конечная. Это был еë пик. Держать в себе всë больше не получается. Аня кричит в мягкую поверхность, она и не знает сама, что говорила в этот момент, что вырывалось из еë рта, что звучало из еë уст. Всë было на эмоциях, которые не удосужились потерпеть ещë немного. Может оно и к лучшему. Больше скрываешь своих эмоций — больше взрыв потом получаешь от чего-то, что подействовало, как триггер на девушку. Щербакова хватается за голову, тянет тëмные пряди от самых корней, вызывая огромную боль, что помогает немного заглушить то, что внутри кричит у неë в груди. — Н-ненавижу, — бубнит Аня себе, ослабевая хватку на волосы.       Девушка часто дышит, сердце, кажется, так и готовится выпрыгнуть из руки, отказываясь выполнять свою работу, которой стало слишком много за один вечер, что должен был быть таким же обычным и спокойным, как и все остальные. Должен был, но не получилось его сделать таковым. Чувство собственного «стоп» всë же не позволило фигуристке взять что-то ещë и швырнуть от злости его так, чтобы по телу прошло хотя бы мимолëтное облегчение. Иллюзия, что она смогла заглушить чем-то свои эмоции. Иллюзия того, что у неë есть способ забыться, остыть. Иллюзия того, что ничего не было. Обманчивая, туманящая разум иллюзия. Для этого она и нужна — обманывать саму себя во благо. Только долго так делать не получится.       Не оставив для своего организма и возможности на то, чтобы сделать ещë что-то, способное приглушить еë пыл, Аня на ватных, слабых ногах поднимается, чтобы упасть на кровать. Беспомощное, хрупкое, уставшее тело, не способное на что-то кроме того, чтобы повалиться сейчас и погрузиться в сон. Глубокий сон. Так она и прикрывает дрожащие глаза, в уголках которых остались скопившиеся слезинки, что потекли вниз, успев веки девушки закрыться. На губе красовалась засохшая струя крови, ставшая тëмно-красной в один момент. По телу проходит дрожь, но укрыть себя одеялом, чтобы почувствовать успокаивающее тепло, нет сил. Они иссякли, все ушли на раздумья. Все ушли на самообман в том, что завтра она проснëтся, всë встанет на свои места и она сможет обсудить случившееся с теми, кому она доверяет. С теми, кто еë доверием не воспользовался. С теми, кто не давал еë до такого состояние. С теми, из-за которого ей сейчас не будут сниться кошмары, где еë кидает с обрыва знакомая фигура с ехидной издевательской улыбкой. Больше всего Аня боится, что такой она и увидел человека, пришедшего к ней во сне. Она боится, что увидел такой Сашу. Боится, что завтра и не вспомнит о том, что стоило бы для начала спросить у Саши о случившемся. Так и будет.

***

— Щербакова, подойди сюда, — позвала женщина фигуристку. — Я что-то не так делаю? — спросила Аня, подъехав к тренеру. — Да, но сейчас не об этом. Фото Трусовой и Марка… Как ты реагируешь на это? — поинтересовалась женщина.       Аня не понимала, к чему ей с самого утра задают подобный вопрос, когда она только вышла на лëд. От напоминания о том, что она лицезрела вчера вечером становилось сразу не по себе. Ладно с тем, что еë спрашивают о возможном поцелуе еë девушки и друга той, но это не кто-то обычный спрашивает, а Этери Георгиевна. Щербаковой казалось, что женщина будет рада за то, что отношения девушек развалятся, но нет. Тренеру было не до того, чтобы праздновать это, она, видимо, вообще была не в духе от этой новости. В еë глазах даже читалось… Переживание? Сочувствие? Волнение? Аннушка точно не может сказать, что такое она увидела в карих глазах тренера. — Неприятно было увидеть это. Хочу узнать, что там произошло, но я сейчас так злюсь, что даже не знаю… Боюсь, что сорвусь на Сашу, — зажато говорила Аня. — Понятно. Советую спросить у Трусовой, что случилось. На этом всë. Возвращайся к работе, — проговорила женщина, указав вернуться Анне к тренировке. — Хорошо.       Сегодняшняя тренировка даëтся сложно всем. Завтра надо будет ехать на шоу в другой город, нужно показать себя и свои умения на все 200%, а то и больше, отдать всю себя льду, предоставить людям возможность насладиться просмотром в живую прокатов их любимых фигуристов. За весь день Аня только пару раз поздоровалась с подругами и не более. Ни с кем особо не разговаривала, не общалась, не веселилась, лишь иногда улыбалась вежливо на шутки и истории, которые рассказывали девочки, отдыхающие во время перерывов в раздевалке. Анна не задерживалась в душном помещении, переодевалась быстро, клеила пластыри на раны и использовала новую мазь на синяках, которых было достаточно на теле. Она замечала, как шептались девочки, указывая на неë, предполагали, почему она такая хмурая и кислая сегодня. Тут и гадать нечего. Аня уверена, все успели лицезреть то, что выложили люди вчера на одном из сайтов, связанных с спортом. Кто-то с утра увидел новость, другие — вечером, а были и такие, Аня уверена, кто невинны и правда не знали, что произошло. Даже так, по вниманию в сторону пришедшей сегодня без мамы Саши, можно было учуять неладное. Трусовой, на которой лица не было.       Жутко было от одного факта, что девушка не жила сегодня, а существовала. Александра и так не была из тех, кто стал бы болтать с своими коллегами во время недолгих периодов отдыха, а сегодня и подавно она игнорировала существование всех и каждого. Молчала, не злилась на то, что что-то не получалось, не огрызалась на замечания, просто слушала, кивала и ехала дальше прыгать без остановки до посинения. Упала — тут же встанет, будто ничего не было. Пару раз пересëкшись взглядами с спортсменкой, Аня заметила, что в зелëных глазах не было и намëка на что-то позитивное. Еë глаза будто были стеклянными, без ярких бликов, без желания и огонька в них. Девушки будто и не было, а было только тело от неë, как робот, машина, механизм, не способный на что-то кроме работы на износ. В ней не было ничего человеческого. С каким лицом она пришла утром — с таким сейчас она и ходила. Ни одной эмоции. Думаешь, ну может хотя бы упав на спину больно у неë на лице вздрогнет хоть что-то? Но нет. Аню пугало это. Всë, на что была способна рыжеволосая — работать и только работать. Щербакова понимала почему.       Аннушка была не лучше сегодня. Точно также работает, работает и ещë раз работает. Прыгает, откатывает свою программу, готовится, не отвлекается ни на что, но она хотя бы разговаривает и жалуется себе под нос, если сделает ошибку, которая приводит к падению, которое сопровождалось болью в спине. Да, она еë мучила по сей день, а синяки на этом месте так и оставались, приходили новые и новые. Щербакова понимала, что их теперь увидет вся страна, потому что она временами забывала следить за тем, чтобы они быстрее зажили. Честно, это уже даже не волновало еë так сильно. Пусть видят, как она работает, как она старается, как она переступает через себя и боль в позвоночнике. Пусть видят и смеются сколько захотят. Кажется, Ань, ты говорила, что мы часто повторяем за близкими людьми и перенимаем от них привычки. Не в твоëм духе так думать, даже если это мимолëтные мысли, которые приходят и уходят. — Не к добру это, — прокомментировала Ками, увидевшая девочек, находящихся на льду даже во время перерывов. — Согласна. Что-то случилось, — нахмурилась Усачëва. — А ты не видела? Марка и Сашу сфотографировали в кинотеатре, — сказала Алина. — Там всë плохо? Я не заходила никуда с утра, — спросила Женя. — Очень. Они там за ручки держатся, ещë и близко прям друг к другу находятся, — ответила Загитова. — Будем что-то делать или сами разберутся? — Валиева глянула на девочек. — Пока пусть сами поговорят. Можем конечно попытаться разузнать, что случилось у Сани и что об этом думает Аня, но вряд ли толк будет от этого, — рассуждала Медведева. — Можно узнать у Сашки подробности, сказать всë Ане, а потом уже как получится будем действовать, — составила план Аля.       День шëл незаметно. Остальным находящимся даже было не по себе от того, как парочка вникла в процесс работы и тренировки. Тренеры разговаривали на эту тему, размышляли, что могло повлиять так на них. Понятное дело, что та статья давила на сознание и моральное состояние обеих. Одна была сфотографирована исподтишка и выставлены в неверном свете, а другая с вечера чувствует, что еë предали, что еë чувствами воспользовались, что ей изменили. И самое гадкое, что сейчас если про положение Ани никто не знает и не подозревает, что еë касается нашумевшая ситуация, то Саша купается в грязи. Уже успели свести еë с этим мудаком, из-за которого девушка несколько дней не может отойти от ощущения, что сейчас он появится и начнëт еë также трогать, лезть к ней. Спортсменка и так не доверяет обычно людям, а теперь и подавно не сможет. Каждый ей будет казаться опасным, желающим залезть нарушить еë личные границы.       Саша не могла весь вечер успокоиться от того, что увидела. Она понимала, ожидала, что кто-то да найдëтся среди людей, кто бы узнал их и сфотографировал. Уродов моральных полно в этом мире, Трусова усвоила этот урок. Могли бы тогда и показать, как она ему по лицу вмазала, чего мелочиться? Могли бы и правду ситуации показать, а не тëмный снимок, на котором всë только начиналось. По факту, там ничего не было из того, что надумали фанаты. Совсем. Только снимок того, как он только начал лезть к ней. Чего сразу не засняли, как девушка убегала от него? Не завирусилось бы это? Не получилось бы добиться множества интриг, благодаря которым слухи про отношения пустить было бы проще пареной репы? Саша сердилась, сильно, но, честно, по сравнению с тем, что было на душе — это ничего. Слухи были и будут. Пошли они к чëрту. Душевного покоя не видать рыжеволосой ещë долго. Главное, чтобы не нашлось умников, которые бы стали расспрашивать про случившееся на каком-нибудь интервью. Только этого ей не хватало. Нужно будет в таком случае искать, насколько тактичные те, кто будут задавать ей вопросы.       Больше всего девушка думала о том, что сказать Ане, когда обе более-менее успокоятся. С чего начать? Да она теперь в жизни не поверит ей, слушать не захочет, посчитает, что это не больше, чем отмазки. Аня бы обычно спросила, что случилось, почему так вышло, кто слухи пустил, кто наврал, а кто решил лишнего придумать. Но не сейчас. Александра боялась до того, что всë трясло от одного предположения, как среагирует Аня на желание рыжеволосой поговорить, обсудить этот момент в их жизни. Неизвестность. Сильнее еë волновало только то, что она понимала, что еë и слушать не захотят в случае чего. О что ещë можно подумать, увидев свою девушку, держащую за руку друга, который хочет поцеловать еë? Измена, обман, пользование Аниными чувствами, предательство. Так оно и есть. Все увидели то, что посчитали удобным и интересным снявшие еë и Марка в тот день в кино люди. Все увидели красивую картинку, а не то, что парень начал трогать девушку без спроса, девушку в отношениях. И ведь если спросят — как ответить? Про то, что у тебя есть партнëр говорить опасно, даже не называя пола и имени. Всяким «Это фотошоп, это не мы, произошло недопонимание, мы друзья» не поверят же. В нашем же обществе не принято думать, что между парнем и девушкой может быть дружба. Наверное, Кондратюк один из тех, кто так думает. Сделал он, а отдуваться по большей части придëтся Саше. Лицо-то юноши не заметно почти, может сказать, что это не он, а Саша что? Сразу видно — она. Яркие волосы, одежда та же, что на одних из еë фото, личико видно, всë на месте, всë при ней. Понимание, во что ввязалась она, доводило до слабости в теле, до моральной слабости. Поэтому девушка и не могла вообще сосредоточиться на чëм-то кроме своей программы. Только на неë можно отвлечься.       Катание помогало и Ане отвлечься от всего. По идее, она не страдает от этого всего, никто не знает о еë отношении к произошедшему, о том, что она сейчас не может сосредоточиться из-за возможного факта того, что еë посчитали запасным вариантом или той, с кем можно находиться только тогда, когда человек поважнее занят, а виделись ведь они не так часто, не считая тренировок. Знаете это чувство, когда ты всю жизнь жила с понятием, что у каждого есть своë личное пространство, в которое могут заходить все, кто тебе комфортен и за это тебя никто не имеет права осудить или помешать тому, чтобы находящиеся в твоëм кругу общения люди были вытеснены кем-то, а потом тобой начинает играться ревность? Ревность, которую приходится держать с помощью цепей, чтобы не сделать больно твоему любимому человеку из-за своих каких-то принципов и подозрений. Давящее на все органы чувство, уничтожающее душевное спокойствие с каждым дней сильнее. Ещë и ты теперь понимаешь, что предположения твои были не из пальца высосаны. Как же отвратительно и больно. Твоë беспомощное, жалкое положение на тебя действует отрицательно ещë сильнее, пожирая оставшиеся клетки надежды на лучшее, последние частички желания адекватно отреагировать на произошедшее и выяснить, что произошло. Злость такая штука — когда-то да настигнет тебя с величайшей силой, а ты и не поймёшь, как так получилось. — Тренировка окончена! Все молодцы, хорошо справились, работали достаточно много, придраться особо не к чему. До свидания. Саша, останься, поговорить нужно, — сказала Этери Георгиевна. — До свидания! — хором попрощались девушки.       Все и и впервые выложились на столько, насколько могли. Удивительно, что их не успели поругать за день особо. Трусова впервый раз за день проявила эмоцию — удивление. Она сегодня была практически пай-девочкой, которая выполняла свою работу лучше, чем даже на отлично, замечаний как таковых в еë сторону было намного меньше, чем обычно. Можно сказать, что по сравнению с другими днями, их считай и не было. Либо Тутберидзе отвлеклась на остальных и решила лично дать Саше наставления, потому что забыла о ней, либо это касается того, что успели увидеть абсолютно все. Подготовившись к, возможно, провокационным вопросам, Александра подъехала к тренеру. — Что-то по поводу моей техники не так, верно? — сделала предположение девушка. — Нет. Это не касается тренировки. Фотография, что всплыла в сети… Можешь объяснить, что случилось в тот день? Я знаю тебя давно и вижу твоë отношение к Ане, поэтому меня смутила новость о тебе и Кондратюке, — женщина говорила необычно спокойно, без претензий.       Она думает, что Саша захочет ей доверить информацию о том, что произошло в кино в тот день? После того, сколько раз она успела насолить на еë личную жизнь? Гневу Саши не было предела. С одной стороны, она не желала обсуждать эту тему, она будто стала запретной в еë жизни. Совсем не хотелось, чтобы кто-то знал подробности. Семья, тренеры, друзья, коллеги, братья, Анюта — не важно. Фигуристка решила скрыть это ото всех. Ей ещë долго придëтся восстанавливать доверие к каждому из людей, следить за ними настолько, чтобы она смогла убедиться в том, что они не станут разбалтывать лишнего третьим лицам, что они не воспользуются еë положением. Положение девушки, чья жизнь которой казалась ей одним большим испытанием, которое за компанию проходит и дорогой ей человек, который может уже и успел вычеркнуть еë из своей жизни. — Можно я не буду об этом говорить в подробностях? — замялась Саша. — Что-то плохое случилось? — догадалась женщина. — Можно и так сказать, — кивнула Александра. — Родители что сказали? — Ничего. Порадовались, наверное, не спрашивала. Довольны небось, что я с парнем на одном фото оказалась, — тембр голоса Трусовой снизился. — Понятно. Ты была против того, чтобы он тебя поцеловать хотел? — женщина будто читала мысли ученицы.       Трусова весь этот разговор, состоящий из вопросов, провела с опущенной вниз головой, рассматривать свои коньки казалось интересным занятием, во время которого можно было не глядеть в глаза тренеру. И так было ощутимо, что она пристально смотрит, даже с каким-то волнением. Что это на неë нашло сразу? В любом случае, Саша лишь еле заметно кивнула в ответ на вопрос женщине. Та лишь нахмурилась, подумав о чëм-то своëм. Было одно понятно — этого ответа ей услышать не хотелось. Удивительно. Желания рассказать больше не было у Саши, тоже не понятно, что она сделает, узнав подробности. Любая возможность того, что эта история вынесется на всеобщую аудиторию, пугала. Могут же и против неë подать это, парень соврать на раз-два способен. Скажут, что решила сломать фигуристу жизнь, что она вот в своë благо, что она виновата, что надо было ответить взаимностью. Сохранить общение и промолчать было более безопасным решением. — Я могу идти? — Трусова заметно нервничала из-за неловкой тишины. — Можешь. Если что — приходит ко мне, поговорим. Я постараюсь сделать так, чтобы об этом меньше было новостей. И напоследок… Аня как отреагировала, не знаешь? — неожиданно выдала женщина. — Без понятия. Мы не разговаривали, — сказала напоследок фигуристка и собралась идти к себе. — Не разговаривали… Хорошо, спасибо за ответ. Иди домой.       Трусова прикусила обветрившиеся губы от нервов. Волнения и какой-то возможно даже поддержки от женщины она не ожидала услышать. Хотя, понятное дело, еë должно волновать, как себя чувствуют еë фигуристки, независимо от еë отношения к отдельным вещам, что касаются спортсменок. Наплевать на то, что Саша сейчас на слуху и не в лучшем свете выставлена — было бы, как минимум, по свински со стороны тренера, что ответственна за рыжеволосую. Поняв, почему она спросила про это, Саша пошла в направлении к своевременной раздевалке. Задумавший на секунду о том, что бы могли спросить у неë Глейхенгауз и Дудаков, фигуристка и не заметила, как рядом с ней шëл человек. Столкнувшись плечом с неизвестной, Саша чуть не потеряла равновесие. — П-прости, я… Ой, — начала извиняться Александра.       Как всегда судьба сталкивает их лбами. Щербакова. Наткнуться на неë вот таким образом ещë и когда у тебя совершенно пропало настроение — самая большая неудача за Сашину жизнь. Столкнуться с той, с кем тяжелее всего будет разговаривать сейчас — проигрыш огромнейший в свою сторону. Просто же убежать, уйти не получится, когда ты встала на месте в оцепенении смотря на свою возлюбленную, что пребывала в не меньшем удивлении и ощущала неудобность их молчания в том числе. Покинуть девушку, сделать вид, что ничего не произошло сейчас или вчера — глупейшие решение, но это было бы самым лëгким и оно бы помогло спасти ситуацию. Саша решила не спасаться, а наставить на себя сразу все виды словесного оружия, что сейчас полетит в еë сторону. — Ты в порядке? — спросила Саша, заметив на руках Ани несколько пластырей. — Нет. Ты тоже, как вижу, — Аня посмотрела на опухшие глаза девушки.       Щербакова сразу догадалась, что та не спала и плакала большую часть ночи. Она тоже, но в еë случае пришлось потрудиться, чтобы замазать все недостатки, пришедшие к ней из-за бессонной ночи и долгого неслышного плача. Чувствовать сожаления сейчас не особо хотелось по отношению к Саше, но оно автоматически появлялось, как бы она не обидела еë. Сочувствие, эмпатия, понимание, доброта всегда были с ней, в любое время, в любой ситуации, когда Саша чувствовала себя ужасно. Может, сейчас бы стоило сбежать, не разговаривать, найти отмазку для того, чтобы прервать диалог, но уже поздно. Обе, по видимости, настроились на то, чтобы обсудить фото, испортившее день им обеим, кому-то напрямую, кому-то косвенно. — Ты что-то ещë хотела сказать? Объясниться? — поинтересовалась Аня, оперевшаяся о ближайшую стенку. — Значит, ты видела… — сделала вывод Саша. — Не только я. Все видели.       Саша только сейчас осознавала, в насколько уязвимом, невыигрышном, неудобном положении она находилась. Зеленоглазая чувствовала напор голоса собеседницы, догадывалась, что сейчас она может ей сказать, что может предъявить. И, как на зло, именно сейчас все слова, предложения, объяснения вылетели из головы. Язык, такое ощущение, что протестовал, не собирался позволять изо рта рыжеволосой произвести хотя бы одну букву, а ведь сейчас ей нужнее всего было нужно умение говорить, отвечать за себя, свои действия, защищать себя и разъяснять, что было на самом деле. Саша злилась на саму себя, на свою слабость перед выглядящей уверенно и серьёзно Анютой, которая была готова вывалить на девушку все притензии. Аня умела говорить, выражаться с помощью слов, отвечать большими текстами на то, что у неë спрашивали, а Саше было сложно показать, что она чувствует, открыть остальным свою душу, проще было действовать, доказывать, делая то, что она считает нужным. Они слишком разные. Раньше Щербакова это принимала, но в данный момент она ждала, что Александра нарушит свои принципы и поступки так, как нужно было бы. — Я не хочу с тобой ругаться. Просто расскажи, что случилось, — начала довольно спокойно Аня. — Ничего не случилось между мной и ним, — коротко пояснила Саша. — И… Всë? Серьëзно? — Щербакова удивилась такому ответу. — Да. — Класс. Не такого я ожидала, — разочаровалась Аня, услышав слова без должного объяснения.       Щербакова глядела на девушку, что стояла и совершенно не собиралась, как она думает, большего рассказывать. Рыжеволосая глядит то в сторону, то в потолок, то в пол, но только не на Аню, только не на свою девушку. Что-то скрывает? Не хочет говорить? Не хочет разбить сердце девушки? Тогда бы уже сразу ушла, признавшись в случившемся и не мотала нервы кареглазой. Аннушка ждала первую минуту, вторую. Обе не сдвинулись с места, не сказали и слова. Слышно было только неровное, нервное дыхание обеих и постукивание Ани ножкой по полу. Как же это невыносимо. Почему нельзя сказать и слова, если не собираешься уходить? Старшая не видела и капли логики в действиях Трусовой. Больше нет сил терпеть. — Больше ничего не хочешь сказать? Или не можешь? — прозвучали резкие слова из уст Ани довольно умиротворëнно. — Хочу, — односложно отвечает Саша, пытающаяся встать на одно место, когда хотелось обойти всë здание от нервозности. — Говори. Не знаю что, но говори. Или я начну? Допустим… Ну и как оно? — на лице Ани проскочила натянутая улыбка. — Что? — не понимала спортсменка. — Целоваться с Марком, гулять с ним, смотреть фильм, за ручки держаться, — бормотала Анна с ноткой злости в голосе.       Девушки вспомнила снова вечер, те эмоции, в которых она утопала до самого утра. Вспомнила, что тогда чувствовала. Сначала она отрицала то, что увидела, думала, что это подстава, не хотела верить в произошедшее. Злость постепенно накрывала еë разум, что Аня прекрасно помнит. И вот, снова, она снова с ней. Поганый гнев, берущий контроль над разумом даже самого миролюбивого человека на свете, даже над Аней Щербаковой. Постепенно ей всë больше хотелось сделать всë, чтобы она смогла забыть увиденное, вернуться во времени назад и исправить будущее настолько, насколько это возможно. Приходило за ним и отчаяние, она винила себя, корила за то, что не имела возможности как-то приложить руку к тому, чтобы потом этих фотографий не было в сети. Так и закончился еë вечер принятием того, что случилось, разочарованием и злостью, которая шла впереди всех, не останавливаясь. Каждая стадия прошла, кроме неë. И сейчас Щербакова переживала тот вечер словно заново, только теперь причина еë слов стояла прямо перед ней и молчала, молчала, как фотография, изображение, неспособное дать пояснение тому, что на них произошло. Как же это раздражало. Ждать, что тебе скажут, в чëм дело, успокоить, не станут игнорировать тебя, но нет. Аня не выдерживает. В последнее время слишком часто еë нервы не желали больше терпеть недоговаривания и двусмысленные поступки людей, точнее, одного человека. Девушки, что стоит, уткнув взгляд в пол и зажимается, как ребёнка, натворивший бед и не желающий отвечать за то, что он эти беды свершил. — Я не целовалась с ним, — говорит Саша, возмутившись этими словами, хотя понимала, что так подумать мог абсолютно каждый. — Да ты что? То-то ты так смотрела на него. Да вы там… Один приблизится и всë. Видимо, не засняли самое интересное, пожалели вас, — Аннушка пыталась держать себя в руках. — Ничего не было, я тебя говорю. Ты кому вообще веришь? Фото в темноте, которые сняты не пойми кем? — А почему не верить им? Там всë наглядно видно и написано. Столько всего про вас уже пишут, ты с ним на слуху. Глядишь и новое так что-то узнается, — продолжала говорить Анна.       Трусова сжимала кулаки от того, сколько на неë льëтся обвинений и представлений о том, что она сделала, хотя из всего этого правды не было совсем. Спортсменка хочет протестовать, накричать на девушку, объяснить ясно, что случилось, во всех подробностях, но она была словно камень. Слишком невозмутимое и серьёзное лицо заставляли чувствовать себя неуверенной настолько, что было ощущение будто ты стоишь голая и над тобой насмехаются, что тебя могут сейчас за секунду опозорить перед всеми. Аня была слишком сильна сейчас. Слишком. Отвратительно, отвратительно, отвратительно. Поэтому слова и вылетали из головы с такой быстротой, что Саша и не замечала этого. Ну скажи да хоть что-нибудь, Сашенька, где твоë бывалое желание грызть глотки любому, кто идëт против тебя? Потерялось? Какая жалость. Какая слабость. — Если я вру, если я говорю что-то не то — возьми и опровергни это, давай. Или я права и ты не можешь найти, как себя обелить? — Щербакова пыталась через эти слова вытянуть из Саши отрицание существования произошедшего. — Ничего. Не было. Между. Мной. И. Марком, — Саша процедила каждое слово. — А что-то кроме этого сказать не можешь? Объяснить, почему он полез к тебе, а ты не отвернулась даже? Нет? Скажи хоть что-то, я тебя прошу, Саш, — умоляла Аня, чувствуя, как слëзы подступают к глазам. — Мне сложно говорить об этом, как ты не поймёшь? Это не то, что так легко объяснить! Я еле-еле держусь, чтобы не зарыдать от… Мысли одной, что он… Иди ты нахуй, — Трусова не сдержалась и пустила слезу. — Отлично. Спасибо. Слушать не хочу этот бубнëж. Зачем мне пытаться что-то вытянуть из тебя… Там и тянуть, видать, нечего. Всë и так понятно, а я, дура, надеялась узнать что-то другое, что мной не попользовались. Приходи, когда научишься говорить. Или когда придумаешь, как оправдать себя, — скрипя зубами, проговорила Анна. — Прийду, если захочу вообще с тобой разговаривать потом, — твëрдо отвечает младшая, натягивая улыбку на себя, защищаясь. — Глядите. Ты не можешь ответить за себя и сказать своей девушке, что только еë любишь и ты ей не изменяла, а я виновата. Я просто хочу услышать, что мою любовь не использовали, как… игрушку, с которой наигрались в один момент, — из уголков глаз Щербаковой начали течь капли слëз. — Никто с тобой не игрался. Если бы это была игра — я бы не убивалась морально ради неë. Пойми уже, что меня по всем кругам ада блять пускают, как не знаю кого и это не то, что можно рассказать сразу. У меня свои страхи есть, — Трусова кричала, пытаясь донести суть до Ани. — Хорошо. А страха потерять свою девушку у тебя не было? Нет? Если он есть так сделай что-то, чтобы не свершился твой кошмар, — старшая развела руки, когда начала жестикулировать от злости.       Эти слова сильно ударили по сердцу девушки. Конечно она боялась потерять свою девушку, потерять еë доверие к себе, своë к ней, боялась услышать от неë что-то, что поставит жирную точку в их отношениях. Она боялась больше смерти того, что самый родной человек возьмëт и оттолкнëт еë. Так и произошло. По привычке, как Саша делала раньше, она подошла к девушки ближе, хотела было протянуть той руки для объятий, но тут Аня взяла и отвернулась от неë. Трусова тихо позвала девушку несколько раз. Никакого толку. Она будто отключила возможность слышать спортсменку. Почувствовав, что рыжеволосая приближается, совсем находится рядом, услышав еë шмыганье носом, Аня отходит, успев скинуть руки девушки с своих плеч. Она убрала их как что-то ненужное, что она не хочет чувствовать и видеть на своëм теле. — Уйди. Всë. Приходи, когда найдëшь силы объясниться. Я не могу больше тянуть из тебя непонятно что. Если бы хотела доказать, что ничего у вас не было — сделала бы это давно уже, — сказала Аннушка и отошла от девушки. — Хочу! Я… Просто боюсь… Сказать… — отчаянно сквозь слëзы кричала Саша как могла.       Фигуристка оставляет зеленоглазую с своими мыслями наедине, покидает еë, даже не попрощавшись, не вслушавшись в истошно произнесëнные слова. Хотелось как раньше подойти к ней, обнять еë, выслушать, дать ей время, но когда тебе так сухо отвечает на отвали — сил больше не хватает терпеть это. Александра, доходя до своей раздевалки, падает на пол, уложив свою голову на скамейку. Саша ругает себя, винит за то, что не смогла собраться с силами и рассказать об этом инциденте, материт себя, не может успокоиться, пытается справиться с накрывшим еë страхом. Щербакова идëт домой и каждую секунду говорит самой себе, как ненавидит каждое слово, сказанное в сторону младшей на эмоциях, из-за гнева и непонимания того, чего добивается девушка молчанием и ожиданием момента, когда она сможет всë прояснить.       Аня не знает, когда они поговорят, когда смогут спокойно всë обсудить и прийти к одному решению, когда она сможет дать Трусовой шанс объясниться. Саша не знает, когда решится рассказать о случившемся, когда осмелиться заговорить о том, что разбило еë вдребезги.