shades

      Шинья слышит неразборчивую речь нескольких человек.       Что произошло? Почему он отрубился? Сколько времени прошло с того момента?       В тело словно налили свинца, встать скорее всего будет очень тяжело. Да и, сказать честно, не очень-то и хочется сейчас подниматься. Слабость уже расползлась по всему телу, просто хочется спать.       Он чувствует ласковые прикосновения к своим волосам и, изредка, случайные мягкие поглаживания по плечам, которые даже чуть-чуть успокаивают его мечущееся сознание.       Голоса раздаются как будто из-под воды. От этого становится немного жутко. Постепенно слух возвращается, становится спокойнее.       Шинья медленно открывает глаза и сразу же об этом жалеет. Слишком яркий свет, который мгновенно начинает бить по зрению. От этого раскалывается голова.       — Спасибо. Всего доброго! — тихо говорит Глен где-то совсем рядом, а после Шинья чувствует лёгкий поцелуй в макушку.       Стоит сделать ещё одно усилие над собой и открыть тяжёлые веки снова, сразу же щурясь. Отвратительное приключение.       — Шинья! — звуки становятся слишком громкими, похоже слух полностью вернулся. Это немного пугает, ведь он терпеть не может, когда люди разговаривают слишком громко и в принципе ведут себя шумно. Почему-то, он всегда такое воспринимает как личную угрозу.       — Что произошло?       Ого, он смог сказать целую фразу и даже не запнулся. Нужно будет потом самому себе грамоту выдать, за такие достижения в жизни.       Шинья закашливается: горло дерет очень сильно. Воздуха как-то маловато, душно. Нужно обязательно открыть окно: здесь нечем дышать.       — Это я вообще-то должен спрашивать! — понятно, Глен, сидящий рядом с ним, уже завелся с полуслова.       — Глен, не кричи, — просит он, фокусируя взгляд на бледном лице Глена, который внимательно вглядывается в его глаза и хмурится, — лучше открой окошко.       — Прости-прости, — он кратко кивает и, лёгким движением руки, заправляет Шинье за ухо прядь волос, ненадолго останавливая горячую ладонь на шее.       Воздух с улицы начинает заполнять комнату. У него даже свой запах есть, особенный, вечерний. Такой воздух есть только ранней весной, до цветения сакуры.       Шинья замечает насколько уставший и измученный вид у Глена. Ещё и взгляд стеклянные, а глаза воспалённые и покрасневшие, зрачок судорожно бегает в темной фиолетовой радужке.       И бордовый синяк на скуле: видно, что били сильно и метко.       — Что с твоим лицом? — Шинья всё-таки решает задать вопрос напрямую. Скорее всего, это не единственный синяк, который он сегодня на Глене увидит.       — Да так, ерунда. Приложили немного, — он отмахивается, и сразу же отворачивается, поднимая голову, — Шинья, ты отрубился в коридоре, врач из скорой сказал, что от усталости. Ты вообще спишь?       Глен переводит тему. Не хочет об этом говорить. Придется спросить об этом позже.       — А? — Шинья и вправду нормально не спал уже неизвестно какое количество времени, да и чувствовал себя как последнее дерьмо, а сейчас ещё и втыкает посредине диалога, потеряв нить разговора, — Иногда сплю.       — Блять, ну это не ответ. Ты уже отрубаешься от недосыпа. Ты свои мешки под глазами видел?       — А ты свои? — парирует Шинья, которого сейчас отчитывают как маленького ребенка, — Ты даже домой не являешься из-за своей работы.       Глен замолкает и тупит взгляд. Блять, кажется, он перегнул палку, сделал слишком громкое заявление. Глена задело.       Шинья пытается удобно сесть на диване, чтобы рассмотреть комнату, где они находятся. Идея, конечно, не из лучших: когда хочешь занять удобное положение, все выходит через задницу и сидеть будешь, как петух на заборе.       Обычный плоский телевизор на тумбе, обычный тёмно-серый диван, обычные кресла в тон дивану. Почему-то Шинья может подобрать только слово «обычный», чтобы описать эти вещи. Кажется, что он такое видел у каждого второго знакомого. В одном магазине что ли закупаются?       На стенах выцветшие светлые обои с выпуклым золотистым орнаментом, которые, скорее всего, когда-то были насыщенного песочного оттенка. Персиковые занавески на окнах, которые он точно где-то уже видел. Потрескавшаяся побелка на потолке в углах комнаты так и просится отодрать ее до конца.       Комната не выделяется ничем примечательным на первый взгляд. Слишком обычная какая-то. Разве что есть какие-то фотографии в рамках на полке, на стене возле двери. Нужно будет позже рассмотреть поближе.       Шинья пристально смотрит на Глена: тот заламывает пальцы на руках и просто сидит молча, изредка шумно сглатывая и выдыхая. Не стоило ему этого говорить, лучше извиниться. Не то, чтобы его уже начала мучить совесть, вовсе нет.       — Прости, правда, я не хотел говорить такие вещи.       — Нет, я все понимаю, я понимаю твое недовольство. Ты всё правильно сказал, — Глен поднимает голову и смотрит куда-то в сторону окна, — к сожалению, я сейчас ничего не могу сделать с этим. Извини меня.       — Я не хотел тебя обвинять, Глен, послушай, пожалуйста, — Шинья кладет руку ему на колено и легко проводит чуть выше, ловя на себе удивленный взгляд.       — Все в порядке, — Ичиносе хлопает его по плечу, — что насчёт принять душ, поесть и лечь спать? Я заказал доставку.       — Идея прекрасная, — Шинья, наконец-то, улыбается впервые за несколько дней. Еда и сон делают мир лучше.       Тему с «переездом» лучше пока что оставить открытой и не поднимать. Глену сейчас тоже тяжело, и Шинья не особо хочет на него давить, тот и без того взвалил на себя все обвинения этого мира и воспринял на свой счёт. Потому что если Глен не отшучивается, а извиняется за все, что угодно — значит ситуация крайне хуевая.       Серьезные проблемы он всегда воспринимал на свой счёт и считал своим долгом разобраться со всем самостоятельно, без лишних глаз и ушей. И он настолько тонул в этом дерьме, что Шинья невольно перенял его привычку извиняться за все подряд в плохие дни. Ичиносе часто просто молчал и извинялся за это, потому что даже не знал, как выразить свои мысли.       Так происходило всегда: Глен молчит, Шинья терпеливо ждёт его участия. А потом очень часто проблема решалась сама по себе, даже без какого-либо вмешательства.       — Я занес все коробки, пока тебя осматривали. Кстати! — он легонько щелкает Шинью по носу, — Врач сказал, что если ты снова так будешь себя доводить, то рано или поздно угодишь в больницу. С такими вещами шутки плохи.       — Ладно-ладно. Я понял. Больше не буду.       Главное — заверить, что все будет в порядке. Тогда этот вопрос больше не поднимут. А как там будет на самом деле — дело второстепенное.       Шинья не видит смысла нагружать других своими проблемами. И часто это сказывается как-то негативно, особенно в самый неподходящий момент. А ещё Глен бесится из-за этого, очень сильно бесится.       Но почему-то Шинья считает, что рассказывать о своих внутренних конфликтах не стоит. Не то, чтобы есть какое-то недоверие или недопонимание (а оно часто появляется, как раз таки из-за таких мелочей), просто ему кажется, что это никому не нужно. Да и как-то неудобно? Ему никогда не нравилось не то, что Глен не договаривает о своих проблемах, а то, что он сам поступает точно так же.       Зачем рассказывать о своих проблемах всем подряд? Он вполне сможет справиться сам. А если не сможет справиться — окно станет запасным выходом.       — Эта квартира… Даже нет, не так. Это место, тут я раньше жил… Сейчас тут живёт мой отец, но в ближайшие несколько недель его можно здесь не ждать.       — А он в курсе, что мы сюда перебрались? — Шинья снимает очки, чтобы потереть глаза, и кладет их себе на колени, — Или ты так просто решил? — он вздыхает и кладет ладони на глаза, закрывая свет: они болят просто ужасно, как будто под веки насыпали песка, отвратительно.       — Он не против, я звонил ему вчера. Сказал — в любое время.       Значит ещё вчера знал, что возможно придётся уезжать. Почему не сказал тогда ничего? Думал, что до этого не дойдет?       Ещё немного и Шинья начнет закипать, как чайник на плите. Почему он обо всем узнает последним? Он не заслуживает доверия или что?       — Отец сейчас в Китае, в командировке, если вдруг тебе интересно, квартира в нашем распоряжении, — говорит Глен и аккуратно надевает Шинье очки, придерживая их так, чтобы не задевать пальцами линзы.       Шинья кивает в знак благодарности и поправляет их на переносице, чтобы было удобнее. Нужно заказать новую партию линз. От этих ебаных очков глаза постоянно в каком-то напряжении находятся. Либо же у него снова упало зрение и нужно менять очки? Да с чем сейчас черт не шутит.       Он не так давно посещал офтальмолога с подобной проблемой. Тот назначил лечение, на которое Шинья, конечно же, плевал с высокой колокольни. Тут нечему удивляться, особенно миллиону проблем со здоровьем. Ещё и на нервной почве скоро добавится ряд заболеваний.       Нужно успокоиться. Нужно просто выдохнуть и успокоиться. Он так давно не видел Глена, что по его меркам прошла целая вечность.       — Я так соскучился, Глен-тян. Ты не представляешь… — начинает Шинья, пододвигаясь ближе.       — Я соскучился не меньше.       Шинья ловит влюбленный взгляд, направленный только на него одного, и, почему-то, от него в груди становится тепло.       Глен одной рукой приподнимает его голову за подбородок, другую кладет на талию и слегка притягивает к себе, аккуратно проводя пальцами вниз к бедру. Блять, ещё и в глаза смотрит. Шинья сейчас сгорит от одного его взгляда. Щеки мгновенно вспыхивают румянцем.       И стоит ему на секунду закрыть глаза, как Глен подаётся вперёд и легко накрывает его губы своими. Слишком аккуратно и невесомо. Слишком быстро.       Его сердце бьется быстрее с каждой секундой.       Шинья падает на диван, пока над ним сверху нависает Глен, который смотрит на него с таким огнем в глазах, что даже немного не по себе становится. Он обхватывает его лицо ладонями, большими пальцами массируя шею, чуть надавливая, и просто начинает покрывать его лёгкими поцелуями.       А Шинья сейчас просто растечется в лужицу, и делайте что хотите!       Неожиданно раздается звонок в дверь. Шинья дёргается испуганно, но сразу же надевает маску непоколебимости: он не из пугливых, но недосказанность его скоро добьет.       — Скорее всего доставка, пойду уточню, — говорит Глен, нехотя слазит с него и как-то грустно уходит в коридор, кинув взгляд на тяжело дышащего Шинью на диване, который растерянно хлопает ресницами.       Шинья привстает и откидывается на быльце дивана. Всё-таки он пиздец как скучал.       Из-за постоянной тревоги, которую он испытывает в одиночестве, ему кажется, что у него нет других чувств. Только тревога, которая переходит в липкий страх, который обволакивает со всех сторон и создает прочный кокон.       И если бы он мог описать это состояние цветом или оттенком, он бы наверняка подобрал нужный эквивалент своим чувствам. Состояние тревоги он бы описал одним из оттенков синего, а противный ужас, который подкатывает к горлу, определенно в был бы в серых тонах. Вот и получается оттенок «синий мираж», который идеально подходит под его состояние.       Из этой пучины отчаяния его может достать только Глен, который вечно донимает его вопросами и предложениями помочь. Шинья обожает такие редкие вечера, когда тот вовремя возвращается с работы и они проводят все время вместе. А перед сном, уже лёжа в кровати, Глен иногда отбирает у него очки и читает ему книги вслух, пока Шинья не уснет. После чего он выключает лампу (которая прикреплена им же к изголовью кровати, чтобы, как раз таки, можно было читать), целует Шинью в макушку и ложится рядом, обнимая его за талию.       И, если честно, Шинья готов слушать тихий бархатный голос Глена каждую секунду своей жизни. Он даже не уверен, что запоминает, о чем Глен ему вообще читает. Он бы слушал даже состав на упаковке лапши быстрого приготовления. Тут вообще не принципиально.       — О чем задумался? — Шинья даже подпрыгивает на месте от неожиданности. Он пока валялся, ещё и задремать успел.       — Да так, ни о чем, — наглая ложь.       — Курьер принес еду. Давай в душ топай, пока оно не остыло. Все нужные шмотки уже в ванной, — надо же, даже это он успел сделать, пока Шинья был в отключке.       Шинья коротко целует его в нос и смеётся.       — Ванная сразу по коридору.       Он кивает Глену, потягивается на месте, поднимая руки вверх и прогибаясь в пояснице, и красиво покидает комнату, чувствуя на себе жадный взгляд. Ему бы сейчас не помешало начать заниматься спортом, скоро совсем песок посыпется — уже не пятнадцать лет всё-таки. Одной пятиминутной планки по утрам будет уже как-то маловато.       Шинья принимает душ всего пару минут и даже не в кипятке, как он привык это делать. Теплая вода нагоняет ещё большую сонливость, чем была до этого. Нужно выспаться, обязательно. У него и так все мысли уже о том, чтобы свернуться калачиком посреди маленького коридора и просто уснуть. Ему даже есть не хочется, потому что перед глазами плывет.       Запотевшие очки — его главный враг в этой жизни. Шинья смачно ругается и протирает их краем чистой футболки, которая до этого лежала на невысокой пластиковой табуретке.       Каждый раз при виде запотевших стекол он злится на себя, на свое прошлое и на то, что вовремя не обратился к врачу. Несколько лет назад у него было отличное зрение, которому позавидовал бы любой. Сейчас же он уже не видит четких картин даже на расстоянии полутора метра от себя.       Шинья цокает языком и выходит из ванной, выпуская в коридор кучу пара. Видимо, система вентиляции в этом доме очень слабая. Он рукой зачесывает назад мокрые волосы, которые отрасли за пару месяцев так, что их теперь можно собирать в низкий хвостик на затылке. Очки отправляются изображать аналог обруча для волос, а не работать по своему назначению.       Шинья не замечает, как сзади подходит Глен и слабо обнимает его со спины. И почему-то Шинье очень сильно бросается в глаза, как одна его рука очень сильно трясется. Он аккуратно переплетает пальцы и гладит внешнюю сторону кисти. И вправду подрагивает.       — Пойдем? — спрашивает Ичиносе, кивком указывая на дверь комнаты, напротив той, где они находились ранее.       — Да, пойдем, — Шинья разворачивает его к себе лицом и прямо спрашивает, — Ты переработал или что-то случилось? У тебя рука дрожит.       — Все в порядке, — Глен улыбается непринужденно и сразу поджимает губы. Врёт и не краснеет.       Они заходят в комнату, не проронив больше ни слова. Шинья неустанно поглаживает его по тыльной стороне ладони.       — Ничего себе апартаменты! — восклицает он, оглядевшись по сторонам. По комнате сразу понятно, что здесь жил Глен.       Письменный стол из светлого дерева занимает большую часть этой маленькой комнаты, которая кажется больше только из-за светлых стен. Над столом висит пробковая доска с огромным количеством бумажек и каких-то фотографий, а над ней — полки с книгами. Там даже вроде бы старые учебники стоят, если зрение Шинью не подводит.       На окнах шторы приятного коричневого оттенка. Они плотно задернуты — значит завтра он с Гленом спит до обеда.       Над кроватью висят фотографии. И, кажется, Шинья уже даже догадывается, что на них изображено. Знакомые «цветные пятна».       Вдоволь налюбовавшись комнатой и высказав Глену свое восхищение, он наконец затыкается, стоит еде оказаться у него в руках. Лапша, которую заказал Ичиносе оказалась просто ахуенной. И Шинья бы сказал так же и повару.       Он убирает коробки из-под еды, отправив перед этим Глена в душ. Теперь-то можно нормально рассмотреть фотографии на стенах. Даже с их первой встречи есть! Невероятно! У Шиньи даже глаза загораются. Он и понятия не имел, что у Глена столько всего есть распечатанного за весь период их отношений. И это не может не смущать.       Чуть сгорбившись в комнату заходит Глен, который закатывает глаза сразу же как видит Шинью, чуть ли не вплотную, рассматривающего картинки.       — Иди умойся… и давай спать, — он зевает и садится на край кровати.       На нем какая-то растянутая домашняя футболка, которую Шинья ещё ни разу не видел, и синие спортивные штаны с белыми полосками. И как же хочется его подколоть, что он выглядит, как школьник на физкультуре в средней школе. Но Шинья решает ничего не говорить, от греха подальше, и просто молча ретироваться в ванную.       Да уж, после еды спать теперь особо не хочется. Но лучше лечь сейчас, чем снова где-то свалиться. Да и Глен, наверное, уже ждёт, если ещё не спит.       Стоит Шинье подойти к кровати, как Глен тянет его на себя, и он падает ему на грудь, слыша громкий вскрик. Его глаза расширяются. Что за хуйня?       Он быстро поднимается, садясь рядом. Глен прерывисто дышит, а его лицо искажено гримасой боли. И Шинья сидит несколько секунд, пытаясь понять что произошло.       — Глен? — Шинья тяжело сглатывает и тихо зовет его по имени.       — Все нормально, ложись.       — Глен, что такое? Что у тебя болит? Какого хуя это сейчас было? — он осторожно касается лба, отмечая, что температура тела немного повышена.       — Просто ударился, — Глен даже глаза не открывает. — Давай спать.       — Снимай футболку.       — Нет.       — Я сам с тебя ее сейчас сниму, если будешь и дальше отнекиваться, — Шинья слышит обречённый вздох и берется за край футболки, — Давай я помогу.       И он правда старается не смотреть на Глена, который, сжав зубы, пытается снять лёжа футболку, чтобы не вставать. А потом у Шиньи просто пропадет дар речи. Столько синяков на Глене он ещё не видел.       Синяки везде: на рёбрах, на боках, на плечах. Но самое ужасное среди всего этого — ярко-фиолетовая гематома со множеством кровавых подтёков на ключице. Ему даже долго думать не надо, что это.       Злость начинается закипать сама по себе. Должно быть тот, кто это сделал, очень смелый и не боится, что с ним могут сделать вещи похуже.       — И ты долго собирался молчать о переломе? — Шинья сжимает руки в кулаки, срываться нельзя.       — Шинья, я…       — Меня больше поражает то, как ты с ним ходил до этого времени. А я-то, блять, думаю, что у тебя с одной рукой, — он судорожно начинает думать, что ему делать дальше. Оставлять так нельзя, потому что слишком много проблем потом будет.       — Пара обезболивающих уколов, и как новый, — Ичиносе дрожащей рукой, касается щеки Шиньи, пытаясь сбавить обороты агрессии, которая сейчас может вылиться и на него.       — Я даже спрашивать не буду, кто с тобой это сделал. Поехали в больницу, что нам ещё делать.       — Шинья, давай завтра, — он встречается с осуждающим взглядом и осекается, — пожалуйста, успокойся. Все не так уж и плохо! — Глен вздыхает, понимая, что его словам никто не верит. — Дай мне провести вечер с тобой. Просто давай завтра это обсудим и поедем куда угодно. Пожалуйста, Шинья.       А Шинье кажется, что он сейчас просто расплачется, как девчонка, от одного вида Глена, который пытается его успокоить, несмотря на то, что сам лежит поломанный. Он запускает руку в темные волосы и мягко перебирает пряди. Нужно остыть. Сон уже все равно как рукой сняло.       Осталось вспомнить в какой коробке лежит аптечка. Заодно и себе, может, там что-то найдет.       После поисков, длиною в вечность, взгляд Шиньи смягчился. Ему уже не хочется убивать. Он помогает Глену выпить таблетки, после чего и сам закидывается нужными.       — Не переживай, сейчас станет лучше. Надеюсь, больше подобных травм у тебя нет? — Глен отрицательно мотает головой и прикрывает глаза, — Хорошо. Правда, как поправишься, я тебе врежу за то, что таскал коробки с переломом.       — Будет справедливо, — соглашается он.       — Завтра с утра едем в травмпункт. Я надеюсь, что дело не станет еще хуже, — Шинья старательно покрывает синяки мазью от ушибов, пытаясь сильно не надавливать на повреждённые участки, — Прости, задумался, — он осторожно касается губами дрожащих пальцев, после того, как слышит тихое шипение.       Закончив работать врачом, Шинья даёт ясно понять, что Глен не имеет абсолютно никакого права рассказывать ему о проблемах из-за недосыпа, приходя в таком состоянии домой.       Ему кажется, что он волнуется за Глена больше, чем он сам. Хотя Шинья с трудом может представить, насколько он заебался, раз молчит о таких вещах.       — Спасибо, — задумчиво произносит Глен.       — Да лежи уже, горе луковое, — Шинья ставит аптечку на стол и накидывает на Глена одеяло, — я не понимаю, что у тебя происходит в голове, раз ты влез в такое-то дерьмо.       Он тянется к выключателю. Свет гаснет только через пару секунд. Глен объясняет это косяком рабочих во время ремонта. Шинья склоняется над Гленом и кратко мажет губами по щеке, переплетая пальцы с его здоровой рукой.       Он полчаса возится в кровати, пытаясь удобно лечь и при этом не задеть никого, чтобы не доставить лишнего дискомфорта.       Дыхание Глена размеренное и тихое, а Шинья слушает его и мысленно сходит с ума.       — Долго ещё будешь пытаться лечь спать?       — Тебе лучше? — да, он слишком сильно волнуется, и что?       — Конечно. Все будет в порядке! — заверяет Глен и проводит кончиками пальцев по его груди, — Шинья, нужно поспать, ты сам понимаешь.       — Я попытаюсь. И ты тоже, Глен.