shades

      Факт того, что Глен недавно встречался с Махиру, больно бьет куда-то в район солнечного сплетения. Шинья чувствует укол мучительной ревности. Она холодной мерзкой змеёй пробирается сначала под одежду, потом — под кожу. Она вонзает свои клыки в мягкие ткани и выжигает напрочь кости, заставляя падать, без возможности подняться.       Ичиносе никогда не давал поводов сомневаться в себе, но почему-то именно сейчас абсолютное доверие, которое они строили годами, начинает шататься как карточный домик: на него подуй, и он развалится.       «Надеюсь, между ними ничего не было» — думает Шинья, пряча свои холодные руки за спину, и впивается ногтями в ладони. Почему они вообще, в принципе, разговаривали там? А только ли разговаривали, черт возьми? У сестры на Глена всегда были свои планы, и Шинья в них никогда не входил. Она его как в первый раз увидела, так сразу и попыталась предъявить права. И ей было абсолютно плевать, что они встречаются.       Шинья их когда-то случайно познакомил, о чем многократно пожалел после. Махиру всегда была той ещё гадюкой, которая действовала втихую и добивалась своих целей любыми методами.       Ком подкатывает к горлу, дышать становится тяжелее. Глен о чем-то неустанно говорит и, кажется, переводит что-то в шутку, судя по его неловкой улыбке. Шинья ничего не слышит, только как кровь в висках оглушительно стучит. Ему даже начинает казаться, что он мелко дрожит от холода, пробирающего до костей.       Что они делали в том ресторане? Почему он узнает об этом только сейчас? Ему не доверяют?       Глен щелкает пальцами у него перед носом, и он растерянно медленно моргает несколько раз подряд. Он уже даже не слышит свои мысли. Перед глазами немного плывет, четкость картинки пропадает, как и, похоже, связь с миром. Страх заставляет тело оцепенеть на несколько бесконечно долгих секунд, и Шинья не может даже пошевелиться. На него словно проклятие наложили.       Сердце падает куда-то вниз, и он не уверен, что сможет сейчас вернуть его на место.       И черт, то ли температура в комнате слишком быстро меняется, то ли его просто лихорадит: бросает то в жар, то в холод.       Почему это все происходит? Он не заслуживает доверия? Или, может быть, Махиру все же лучше него? И Глен в конечном итоге выберет ее и женится на ней?       Он закрывает глаза, жмурится и резко впивается пальцами в стол изо всех сил, пытаясь хоть как-то привести себя в чувства. Что-то ставят на стол возле его руки, а потом подносят к его губам.       — Пей, — это все, что ему удалось разобрать из бессвязного потока слов.       Вода с привкусом какого-то травяного лекарства. Гадость редкая.       Ты не заслуживаешь хорошего отношения, Шинья. Ты всегда будешь на втором месте. Как ни старайся, ты никому не нужен. Ты недостаточно стараешься. Никчемный, никчемный, никчемный!       Он видит обеспокоенное лицо Глена совсем рядом.       — Вот так, дыши. Все в порядке. Я рядом.       Глен гладит его по волосам и что-то тихонько шепчет, но как ни пытайся — слова не разобрать.       Когда это наваждение закончится? Шинья так устал. Сколько времени прошло? Ему кажется, словно он тут сидит целую вечность. Страх все еще разъедает лёгкие и мешает нормально дышать. Он кажется таким обжигающе ледяным, что хочется исчезнуть навсегда, лишь бы не испытывать это снова.       Какой же он жалкий. Сестрица была бы куда лучше, вряд ли она боится своих же чувств. Ах, лучше бы он умер еще по пути в госпиталь, сейчас было бы меньше проблем. Да и жизнь Глена была бы проще, наверное.       Непрошенные слезы скапливаются в уголках глаз, которые нещадно щиплет. Хоть бы не разрыдаться прямо здесь.       Ичиносе несильно щелкает его по носу, и Шинья чувствует как по щеке потекла слеза. Блять, он так проебался. При Глене он ещё не плакал.       Он быстро вытирает ее рукой, словно ничего не было и трёт рукой второй глаз, чтобы избавиться от грядущего проигрыша самому себе.       Его быстро притягивают к себе и крепко обнимают:       — Шинья, возвращайся, пожалуйста.       И он не знает сколько времени проходит, пока мир начинает становиться на место, пока его перестает мутить, пока он снова обретает способность контролировать свое тело. Осознание того, что в этот раз он смог дойти до панической атаки, просто из-за своих мрачных мыслей, пугает. Но больше всего напрягает то, что Глен видел его в таком состоянии. Нужно как-то неловко пошутить, наверное, чтобы разрядить атмосферу.       — Расскажешь? — Глен садится перед ним на корточки и кладет руку ему на колено. Шинья предполагал, что такой вопрос будет, но все равно не успел подготовить вразумительный ответ, чтобы показаться очень убедительным и рассудительным, после того, как почти что закатил истерику.       — Нет, — он сглатывает и выдавливает из себя самое внятное, на что он способен: — Наверное, не стоит.       Тот уже открывает рот, чтобы, скорее всего, настоять, но так же быстро закрывает его обратно. И Шинья просто хочет сказать ему спасибо за это. Он не готов к этому разговору.       Он не готов сегодня, не был вчера и не будет завтра. Ему слишком тяжело слепить все эмоции и переживания в одну большую уродливую скульптуру, которую Глен обязательно назовет самой прекрасной на свете, и Шинья ненадолго ему даже поверит, потому что он привык ему верить.       — Давай закажем пиццу и посмотрим фильм?       — Хорошо, — Шинья соглашается, для убедительности ещё кивнув головой несколько раз, и сразу осекается, не решаясь что-либо говорить.       Он понимает, что просто так это Глен не оставит, и все равно придется разговаривать на эту тему. Но сейчас и вправду лучше немного отдохнуть.       Главное, что земля больше не уходит из-под ног, остальное — поправимо.       Ичиносе выглядит очень взволнованно, и Шинье это не нравится. Худшее, что он мог сделать — заставить его переживать из-за себя. Господи, ему теперь слишком неловко.       Он пьет чай с мятой, который ему поставили на стол вместо стакана воды, и слушает, как Глен ругается со службой доставки по телефону, обещая написать кучу негативных комментариев у них на сайте. А после он заходит и, скрипя зубами, вещает, что доставки на ближайшее время нет, так что он пойдет забирать пиццу на своих двух. Хорошо, что здесь идти метров пятьсот до пиццерии.       — Не натвори очередных глупостей, пока меня не будет. Я быстро, — он чмокает Шинью в щеку и хлопает дверью.       Так значит, он глупостями занимается все время, да? Наверное, так и есть. Если уже даже Глен сказал…       Почему он такой? Он же старается изо всех сил. Может, он по природе своей не заслуживает ничего? Хах, да даже родителям было на него наплевать, так почему Глену не должно быть? Он что, какой-то особенный? Глен и так слишком много для него делает, он этого не заслуживает. Лучше бы и вправду женился на Махиру. Она всяко будет лучше его.       Шинья закрывает рот рукой, закусывая ладонь, чтобы не заорать. В груди горит и неприятно что-то давит. Горячие слезы непроизвольно начинают скатываться по щекам все чаще и чаще. Чувство удушья словно сжимает не только его шею, но и этот грёбаный коридор, который безумно маленький и без этого: здесь негде развернуться двоим.       Он такой жалкий. Ради чего он живёт? Ради Глена, который однажды поймет, насколько он бесполезный кусок мяса без амбиций, и уйдет к кому-то другому? Так ради чего?..       Он уже сам не понимает, отчего ему так больно. Шинья сидит на полу в углу в коридоре и дрожит как осенний лист на ветру, не имея абсолютно никакого желания подниматься и приводить себя в порядок.       Не имея никакого желания жить, строить карьеру и отношения. Не имея никакого желания заниматься своим здоровьем, находить новые любимые дела и увлечения.       Не имея никакого желания в конце концов полюбить себя в первую очередь. Потому что он…       … не заслужил хорошего отношения.       С детства родители всегда показывали ему, что он для них никогда не будет важнее наркотиков. Они умерли с разницей в несколько лет. И уже в семь лет Шинья оказался в детском доме. Откуда его и взяла под опеку семья Хиираги, где все дети хоть и имели очень сомнительные кровные узы, но он все равно чувствовал себя там в полном одиночестве.       Замок щелкает дважды, Шинья прячет лицо в коленях. Нужно сделать вид, что все нормально. Он быстро вытирает слезы руками, а потом руки — об футболку.       Глен застывает на пороге с двумя коробками пиццы в одной руке и смотрит на него так растерянно, что Шинья думает, что лучше бы он этого и не видел. Он ненавидит себя.       Он ненавидит себя больше, чем ненавидел вчера, но меньше, чем будет завтра.       — Нам нужно поговорить. Да, прямо сейчас, — Ичиносе относит коробки на кухню, пока Шинья сидит и ждёт, когда ему всё-таки вынесут приговор. — Мой хороший, что случилось? Давай попробуем решить проблему вместе, — он протягивает руку, помогая встать.       Это, наверное, первый раз, когда Глен выглядит до ужаса потерянно и кусает губы, пытаясь быть мягким и спокойным. Он укладывает Шинью на кровать и сам ложится рядом прямо в уличной одежде, потому что сейчас до этого дела.       Глупо было полагать, что Ичиносе слепой и не видит, что что-то происходит у него под носом. Он умеет лишь вовремя прикинуться дурачком и перевести все в шутку. Но только, когда дело не касается Шиньи.       — У тебя часто бывают панические атаки? — его голос такой спокойный, что это кажется потенциальной угрозой, как минимум потому, что Шинье сейчас придется рассказывать о своих внутренних конфликтах, которые он копил годами.       — Иногда бывают, — уклончиво отвечает Шинья.       — Это не ответ. Попробуй ещё раз.       — Несколько раз в месяц, — он зажмуривается, словно его сейчас будут бить.       — Плохо, почему ты молчал все это время? Не думаю, что это началось недавно, — каждое его слово попадает ровно туда, куда нужно.       Почему он молчал? Потому что это его личные проблемы, которые он считает недостойными обнародованию? Потому что у него всегда был «план б» на случай, если он не справится?       — Я не знаю…       — Твои проблемы очень важны для меня, — Глен поворачивает его голову на себя и смотрит в глаза. — Ты не сможешь вечно держать все в себе, как минимум это когда-то скажется на твоём здоровье. Знаешь, это ведь действительно ужасно. Ты не представляешь, наверное, что я чувствую, когда я вижу тебя в таком разбитом состоянии. Ты заслуживаешь всех звезд этого мира и даже больше.       Почему он говорит такие вещи?       Щеки моментально краснеют, а лёгкая полуулыбка появляется на губах, которую он старательно прячет, закусывая щеки изнутри. Ему слишком неловко.       — Скажи честно, это из-за меня?       — Глен…       А что сказать? Что он подтолкнул, а дальше все пошло-поехало? Шинья никогда не обвинит его в своих же тараканах в голове. Здесь виноват только он один, и он единственный поднимется на эшафот.       — Что спровоцировало твой приступ, Шинья? Что случилось? Я понимаю, что иногда нет причины у подобного состояния, но, — Ичиносе не успевает закончить мысль.       — Это прозвучит глупо, но я должен это озвучить, иначе сожру себя с потрохами, — предупреждает Шинья, шумно выдыхая. Он искренне надеется, что не пожалеет о том, что собирается сказать. Неудобно, конечно, о таком в принципе спрашивать, но у него нет выбора.       — Да? — тот хмурится и подпирает голову рукой, глядя на него.       — У тебя было что-то с Махиру?       Глен давится воздухом. И, кажется, злится. Дело пахнет жареным.       — Нет. Даже пусть не мечтает. Шинья, ты действительно предполагаешь, что такое могло быть? Это даже звучит абсурдно, — в каждом слове скользит возмущение, словно его сейчас оскорбили. Хотя, может быть, отчасти так и есть.       — Да откуда мне знать! Я просто спросил, не кипятись, — Шинья отворачивается к стене, пытаясь спрятать лицо, горящее огнем смущения.       — Нет, мой хороший, ты не просто спросил, — голос становится мягче. — Зачем мне твоя сестра, если я люблю тебя? Ты об этом подумал?       — Я не знаю, что на меня нашло, извини, — нужно заканчивать этот тяжёлый разговор как можно скорее, иначе он скоро провалится сквозь землю от стыда.       — Почему ты извиняешься?       Шинье теперь точно хочется провалиться. Он всегда извиняется, чтобы закончить неудобный разговор. Он всегда извиняется из-за малейших мелочей. Всегда извиняется, даже, если он не виноват совершенно.       Если что-то не получается, то это только его вина.       Если пошел дождь и все намокли, то это тоже его вина, потому что надо было смотреть прогноз погоды.       И то, что оказался в детдоме — тоже его вина: значит, был недостаточно хорошим ребенком, чтобы заменить матери с отцом тягу к наркоте.       Ещё немного и он признает свою вину, в том, что родился.       — Эй, Шинья! — Глен тормошит его за плечо, — Очнись уже.       — Может, по банке пива? — он говорит первое, что приходит на ум.       Он поворачивается и видит, как лицо Глена меняется с раздражённого на озадаченное. И, боже, ему так смешно.       Шинья обхватывает его талию руками и коротко целует в губы. Он ловит на себе взгляд полный недоверия и показывает язык.       На душе становится как-то слишком легко: то ли успокоительное, которым его напичкали, начало работать, то ли у него окончательно крыша отъехала.       Глен убирает его руку и подносит её к губам, целуя костяшки, ещё и что-то бормочет себе под нос о том, какие у Шиньи ледяные руки.       Остаток вечера они проводят перед экраном ноутбука, поедая «пепперони» и «четыре сезона», напрочь позабыв о том, что было ранее — по крайней мере, на сегодня с них достаточно.       Глен лежит на груди у Шиньи и изредка комментирует действия героев фильма, которые, по его мнению, должны были поступать совсем иначе. Ну, хоть фильм смотрит, уже хорошо. Потому что сам Шинья почти весь фильм не может сконцентрироваться на сюжете и думает лишь о том, как ему хочется лежать так вечно. Он накрывает их мягким пледом, который изначально был выкинут на пол по чистой случайности, и, правда, пытается не мурчать как кот.       После фильма, название которого никто даже не запомнил, Глен начинает жаловаться на судьбу и на то, что ему завтра нужно идти на работу, а он пиздец как не хочет. Шинья лишь тихо смеётся, потому что сам сегодня прогулял все, что только можно, и завтра будет работать в двойном темпе, чтобы догнать график, поставленный самому себе.       — Ты завтра во сколько просыпаешься? — вдруг спрашивает Ичиносе, заставив его думать о завтрашнем дне.       — Не знаю, ещё не думал об этом.       — Окей, — кивает он, — тогда постарайся справиться с работой до вечера. Я заеду за тобой около семи.