Клятва на крови и все прелести созависимости

      Первое, что почувствовал Роман, обретя сознание, — тягучая щемящая боль в потяжелевшей на пару тонн голове и привычная, но усиленная ломота во всём теле. Особенно в районе поясницы. В ушах ещё стоял шум алкоголя, в котором он вчера долго и неумолимо тонул. С трудом пытаясь разлепить глаза, парень тут же сощурился и пока отложил это на потом, собираясь с роем мыслей, отдающимися где-то далеко эхом. — Блять... — первое слово, которому удалось вырваться из его уст перед длительной передышкой из-за пересохшего рта. — Какого хуя? — Он с силой несколько раз проводит одной рукой по лицу, оттягивая его. — О, древнее абсентопоглощающее зло пробудилось! — съязвил Марк где-то сзади намного громче, чем полагалось для минимально комфортного существования. — Я тут завтрак готовлю, ты голоден? — Воды... — хрипло протянул в ответ Максимов, не смея раздирать уставшие веки, а тем более встать. — Будет тебе вода. Но похмелиться не дам — у меня нет, а ты выбухал хорошее вино, как только я тебя притащил и ты сумел хоть что-то увидеть, — отрезал и одновременно наткнул на вилку Марк. — Вставай, я на кухне.       Борясь с бессилием, Рома медленно раскрыл глаза, привыкая к слепящим лучам солнца ещё порядком пяти минут, и только потом стал предпринимать попытки встать с пола, опёршись на обе руки. В глазах, голове и желудке всё перевернулось. Чуть не упав от сильного головокружения, парень прильнул к ближайшей стене, позволяя сделать себе небольшую передышку, а также привыкнуть к вертикальному положению. Желание вновь рухнуть и распластаться на полу, отправиться в спасительный мир грёз, зашкаливало, но пить и курить хотелось невыносимо. Нужно было сильнее бухать, может, откис бы.              Взяв все силы воли в хватку, он, немного покачиваясь, вступил на путь к своему спасителю. Пара неустойчивых шагов до кухни. На столе уже заботливо стоял стакан воды на расстоянии руки. Тут Марк уже сжалился и подал его страдальцу, чтобы потом ещё и осколки стекла не собирать по кафелю. Роман сейчас скорее походил на ходячий труп, нежели чем на человека, иссушенную, но при этом заплывшую отёками мумию. Выхватив стакан из рук вчерашнего компаньона, он выпил его залпом, громко и жадно глотая холодную жидкость, невзирая на текущие ручейки с уголков губ. — Ещё, — произнёс тихо, но решительно, парень, передавая стакан. Так он выпил ещё два. — Как в сухую землю, — с не самым приятным, словно осуждающим тоном и выражением лица прокомментировал Марк. — Голова не болит? — Будто не знаешь… — с отчаянием ответил парень, опёршись всем весом на кухонную тумбочку и разглядывая снизу доверху его вчерашнюю пассию, который стоял почему-то в одних трусах за плитой. Или же он был пассией Марка?       Ещё более миловидный, чем вчера, парень проверил верхнюю настенную полку тумбочки и достал оттуда блистер болеутоляющего, протянув их Роману. Тот вкинул пару таблеток и глотнул, не запивая, после чего достал помятую жизнью (и бёдрами) пачку сигарет из кармана и закурил.       Максимов помнил всё лишь фрагментами. Ни то, что происходило после секса, ни то, каким образом оказался в чужой квартире, почти не помнил, но знал одно: его нездоровый разум решил спастись. То ли от невыносимости жизни, то ли от стыда за своё жалкое существование посредством психоза. Вина за вчерашнее раздирала изнутри. Но вовсе не за то, что умудрился попасться в таком состоянии недавнему любовнику, а за то, что вообще встретился с ним и поддался соблазну. Сейчас не то время, когда он хотел бы заводить отношения, ведь вряд ли смог бы одарить человека любовью и чувствами в полном объёме в том состоянии, до которого сам себя и довёл.       Роман долго держался стороной отношений, а тем более настолько сокровенных действ. Он считал, что его никто не вынесет таким, каким пребывает более половины жизни. Секс же для него был чем-то особенным по понятию, а не просто удовлетворением похоти. Неумолимое бессилие, скупость на эмоции и чувства, всеобъемлющая тоска, раздирающее отчаяние и безысходность, вспышки агрессии — не лучшее сочетание в будущем партнёре. А быть рядом, а тем более встречаться с человеком, который разрушает всё и всех, чего и кого касается, разве приносит удовольствие?       «Отношения — это не только про удовольствие», — перечил себе Роман, но сам и не верил в этот бред, понимая, что никому не нужен тяжёлый роман, уносящий с собой на дно Марианской впадины, словно привязанная к ногам обуза, тащащая на верную смерть посредством разрыва давлением.       Они сидели за белым столом из пластика. Рома попивал заботливо сваренный для него зерновой эспрессо без сахара, стараясь не поднимать глаз с кружки, а Марк в это время уплетал собственноручно приготовленный завтрак — ароматно пахнущую яичницу-глазунью. Они молча позавтракали. Каждый не горел желанием вспоминать вчерашние события. Одному было безумно стыдно, другому — просто некомфортно ставить в настолько неудобное положение. Так они просидели пару минут, смотря друг на друга, пока Роман не закурил ещё одну сигарету, а Марк не решил прервать тишину: — Тебя подкинуть до работы? Или ты учишься? — Очень любезно с твоей стороны, но я пешком пройдусь, — с лёгкой наигранностью в голосе произнёс Максимов, стряхивая пепел в металлическую урну, стоящую у стола, хотя трезвым умом понимал, что это будет весьма затруднительно в его то состоянии. — Мне нужно будет сначала переодеться, если я вообще куда-то захочу ещё пойти, а не рухну мешком картошки спать. — Хорошо. Докину до дома, какой адрес? — Не стоит. Это далеко и… — Я настаиваю. Я вчера поступил не особо хорошо по отношению к тебе, дав в таком состоянии пойти в одиночку домой. Так что возражения не принимаются. Я одеваться, а ты пока вбей мне в телефон адрес, — произнёс парень, доверив свой смартфон Роме и улыбнувшись, прежде чем пойти в другую сторону.       Пока они сидели за столом, Рома успел забыть, что Марк находился перед ним в одном лишь белье и немного смутился, но виду не подал. Пользуясь случаем, оставил сначала свой номер в чужом телефоне. Первоначальный вариант «Рома Абсентопоглотитель» появился в огромном списке контактов в виде «Рома Абсентопоглот» из-за ограничения в символах, заставив усмехнуться. Далее же, он открыл карту и вбил адрес. Как выяснилось, до своего дома ехать десять километров по прямой. Закончив разглядывать возможные пути, парень поднял взгляд на уже полностью одетого Марка. Он протянул сумку Роме, который сразу же накинул её себе через плечо.       На протяжении всей безмолвной поездки они испытывали некоторый дискомфорт: Рома смотрел в окно, не поворачивая головы на Марка, стараясь отстраниться от всего происходящего, в то время как Марк не решался заговорить первым, но хищно поглядывал на парня, хотя и умудрялся аккуратно вести при этом машину. Скоропостижно подъехав к подъезду, Максимов поблагодарил водителя, попрощался и пошёл в своё «убежище», хлопнув дверью перед тем, как успели проститься с ним.       Он скинул грязную сумку на пол, туда же и одежду, предварительно сняв, и надел футболку с лицом какого-то панк-рокера на весь перед и узкие чёрные джинсы, накинул холщовый плащ. На душе скреблись и беспрерывно срали кошки, но Рома старался гнать мысли поглубже, пережёвывая и проглатывая их, чтобы не дай Бог не выжили, сварились в пропитанном этанолом желудке. Окончательно собравшись, вытащил из-под завалов грязной одежды ещё более грязную сумку и надел через плечо, пачкая свежий плащ.       Выйдя из своего подъезда, он обнаружил, что серебристая машина неизвестной от малой осведомлённости Ромы марки, всё ещё стоит во дворе его панельки, и там всё ещё сидит Марк, стуча своими тонкими пальчиками по коже руля. Подойдя ближе, дверца приоткрылась, приглашая внутрь с виду почти чистого гостя, сбегающего недавно с ног до головы в ошмётках непереваренной еды, спирта и грязи, а вероятно и мочи. — Чего так долго? — раздался слегка раздражённый властный голос. — Пристёгивайся. — И Роман молча выполнил указание. — Не хочешь поговорить о вчерашнем? — уже нежным тоном поинтересовался Марк, смотря искоса своими хищными глазами с вспухающими, почти не отражающими свет зрачками. — Ну, перепил немного, у кого не бывает? — задал риторический вопрос, вновь отвернув голову в сторону издавна посеревших реалий окна — даже снег источает депрессию. И ты, Брут?       Автомобиль тронулся с места и, резко разогнавшись, направился к трассе, а оттуда — в сторону универа. — То есть все хлещут бутылками абсент? — Снова хищный издевательский тон, приправленный не менее потешающейся кривой улыбкой. — А что, если я не все? Что, если я другой? Если не масса? — Вскинув руки, парень слегка вспыхнул и продолжил гореть. — Если все те, кого ты знаешь, — просто пустые оболочки? Они твердят одно и то же, делают одно и то же, любят одно и то же и ненавидят всё то же, что и остальные! А кто же будет любить тех, кого не любят все? Кто будет ненавидеть всех, когда все ненавидят его, ибо не имеют иного общего врага, которого все могли бы позволить себе ненавидеть единогласно? — Губы парня дрожали, а глаза блестели и стали мокрыми, словно вот-вот потечёт капля, а потом — сорвёт плотину. — Тогда вопросов нет, — по его уже сложившемуся обычаю отрезал Марк, сосредоточившись на дороге. — Но мне понравилась вчерашняя ночь. И твоя речь. Ты и правда не все.       Рома покраснел, кажется, даже потерял дар речи, приоткрыл рот, похлопал пару раз глазами, обратно вжал губы друг в друга, кажется, запер их на гигантскую замочную скважину, кою по её размерам никогда даже в своём разуме не наблюдал. Отыскав в дебрях срубленного леса ключ, всё же для приличия сдавленно угукнул и накинул капюшон плаща, дабы скрыть своё смущение и поражение огненно-колотыми в самое сердце. Но это не помогло, а лишь раззадорило вчерашнего кавалера. — Не против как-нибудь повторить? Но ты не пойми неправильно. Я отношений сейчас не ищу. Просто приятно провести время с хорошим и милым человеком. Пообщаться о высоком. О мразях, что недостойны белого света и прекраснейших людях, закованных во тьме. Ну, ты понимаешь.       Слова Марка сначала легли облегчением на сердце, а потом прямо в сердце Ромы. От облегчения "на" он, конечно, расстроился, понимая, что годится лишь для случайной ебли под алкоголем и травой, но облегчение "в" возымело ровно обратный эффект, который должен был быть. Слова его льстили и одновременно обольщали, от чего крайне манило поддаться даже если не смыслу слов, то харизме и красоте сказанного им. Он бы и продолжил сидеть в приятном шоке и обольщении, отдав чёрствое сердечко на ржавеющую разящую в нос кровью цепь, но стоило что-то сказать: — Не знаю… Может быть… Но не называй меня хорошим, — тихо произнёс Рома, потрясённо смотря на свои ботинки и стараясь отвлечься, замечая, что забыл их поменять. В тяжёлом слое гряз они пачкали половицы, но у Ромы и не было иных зимних, потому он мог лишь соболезновать владельцу машины.       Через некоторое время он всё же решил объясниться: — Мне не нравится, когда обо мне говорят положительно, потому что эти описания никак не могут сойтись с моим естеством. — Всё так же, уперев взгляд в пол, продираясь им под землю. — Любой милый или добродушный поступок — лишь попытка казаться правильным по природе своей человеческой. Это всё не от сердца, а от неправильного разума.       Снова произошло неловкое молчание. Рома осознал, что наговорил слишком много личного и лишнего, но путь уже кончился зданием универа. Как скольжение шин прекратилось, он опять попрощался и вылетел оттуда так быстро, как не двигался никогда со своим мучительно одряхлевшим телом, особенно после выпитого накануне.       Отдышавшись и выкурив по меньшей мере четыре сигареты за углом, чтобы хоть немного привести мысли в порядок и выкашлять свою безмерную тупость, он пошёл на пару. Первым (для него) предметом был его любимый — английский. Роман всегда мечтал пойти на лингвиста или хотя бы филолога, стать, например, переводчиком, но, отнюдь, он становится лишь жалким компьютерным специалистом, который ничего не понимает в своём деле помимо бытового обращения с оным.       Проскользнув мимо вахтёрши, как нагадивший в его рту и голове котёнок, парень начал свершать восхождение на третий этаж, конец лестницы к которому ознаменовался победным, более похожим на предсмертный, вздохом и сильной одышкой. К кабинету он шёл уже на последнем издыхании и вторгся в обитель иноязычников без стука, не смотря на тикающий циферблат треснувших непонятно когда, но явно вчера наручных часов. — Hello! Sorry, I’m late. — All OK, sit down, please, — произнесла преподаватель, широко улыбнувшись, как реагировала на все безответственные и безрассудные поступки вечно ищущих приключений на пятую точку студентов.       «Молодость вспоминает. И у тебя скоро кончится время её вкусить. Бьюсь об заклад, она так же думала, что молодость ещё длинна, и вдруг полезла седина в двадцать пять! И понятное дело…» — на затворках разума появился всё тот же вечно гнушающийся над всем, особенно физическим носителем его существования, голос, от которого Максимов пытался скрыться в рядах парт.       Стараясь найти Эдика, быстро пробегая, но при этом задерживаясь на каждой макушке, взглядом по разноцветным головам учеников. Осознав, что он слишком долго стоит на месте, стало ужасно неловко. Парень опустил голову, не выдержав собственного давления, как вдруг на третьем ряду с конца послышался зов: — Хэй, сюда! — приглушённо крикнул искомый.       Рома поспешил сесть рядом с Эдиком, задев кого-то сумкой и скомкано извинившись. Задетый лишь скривил недовольное лицо, будто на его глазах расстреляли его семью, злобно глядя вслед. Максимов сжал зубы от ещё большего дискомфорта, но шёл дальше, пока не сел на желанное место. — Я тебя вчера не видел, — прошептал Рома. — Наврал, что придёшь, а сам оставил в одиночестве? — Зато я тебя видел. Весь затюканный ходил. Я уже хотел было подойти, да ты алкоголь нашёл. А потом ушёл куда-то с братом Сани. — Он пожал плечами, мол, не виноват, сам шляешься не там. — Сани? — переспросил, удивлённо приподняв левую бровь, обнажая будущие морщины недалёкой старости на лбу. — Вчера ведь в честь него вечеринка была… — измученно произнёс Эдик, закатив глаза и фыркнув.       Максимову казалось, что он надоедает одногруппнику своей забывчивостью, но ничего не мог с собой поделать. Да и пил он достаточно, чтобы забыть пол жизни. — А Марка знаешь? — спросил чуть громче Рома. — Конечно знаю! — превысил голос парень. — Тот ещё тип… Он как-то мне помогал пару дел замять… — Что за дела? — Изумление читалось в широко открытых глазах и повышенном тоне. — Максимов, Тёркин! Потише там! — поругалась Наталья Петровна, из-за чего все обернулись к провинившимся, посмевшим опорочить наиважнейшую тему времён глаголов, которую все они повторяли уже в сотый раз, но так до конца и не усвоили. — Упс… — с улыбкой произнёс Эдик, скорчив гримасу разоблачённого фокусника. — Потом расскажу, — тихо прибавил, уткнувшись в тетрадь, что повторил и Максимов.       Не успел Рома полностью насладиться ею, пара стремительно окончилась. Но пятёрка за сегодня была в кармане, пусть и приправленная замечанием. Пусть и ненужная, как и вся учёба и жизнь. Далее следовало несколько профильных пар со страшными длинными названиями, что сильно портило уже и без того глубоко падшее настроение. Ведь нужно что-то понимать, а атмосфера и внутренняя предрасположенность физическая и психическая только помирать. И, действительно, моральный дух быстро снизился до нуля, закопался на два метра под землю. Теперь разговаривать вовсе ни с кем и не хотелось.       Отсидев все пары, как года тюрьмы, Рома ушёл домой, не предупреждая Эдика, который, вероятно, ждал его в курилке за углом. Отмучался, каторжник. Дома всё же ждала работа: в лучшем расположении духа неплохо было бы принять душ и отдохнуть. Нехотя раздевшись, уговорив себя и встав в душевую кабинку, парень принялся за водные процедуры. Искупавшись быстрее, чем обычно, в зеркале заметил отросшие везде волосы и начал бриться, пока не затрезвонил телефон, что лежал у раковины.       Он наспех вытер руки и ответил на неизвестный номер. — Это Марк Вернов. — Так уверенно, словно Рома знал его фамилию до этого. — Я у твоей двери, открывайся.       Повезло, что как раз добрился и оставалось лишь смыть с себя излишнюю пену. Смазав гелем начисто выбритое, надел чистое бельё и халат, после чего подошёл к двери. Руки задрожали, а тело бросило в жар, когда рука легла на затвор замка. Жар, холод, снова жар, голова вскружилась. — Что-то нужно? У меня тут немного бардак, — сквозь дверь сдавленно произнёс Максимов, не спеша отворять. — Да. Не просто нужно, а необходимо! Я пришёл к тебе с тобой похмелиться!       Услышав об алкоголе, во рту образовалась вязкая густая слюна и накатила сильная жажда. Это сыграло Вернову на руку. Сдавшись, трезвомученик повернув затвор и распахнул дверь так, что стоящий за ней еле успел отскочить, чтобы не получить металлом по носу. Широко ехидно улыбаясь, перед ним стоял тот самый зеленоглазый парень с гитарой в чехле за спиной и чёрным пакетом, воспаляя не канувшие в Лету воспоминания. — А кто же говорил, что похмелиться не даст? Ладно, входи, но не пугайся, — с неожиданно для себя искренней, почти лучезарной улыбкой произнёс Рома, пожав плечами и сделав жест рукой аля «Добро пожаловать», что так же в несколько безумных глазах читалось как «Коль рискнёшь, из завалов пустых бутылок выбираться тебе самому! На твой страх и риск!».       В квартире действительно был бардак: на кухне лежали пара пакетов мусора (в основном бутылки из-под алкоголя, из-за чего хотя бы каких-либо мерзких запахов не пропускали), пол был загажен в чём-то чёрном, будто гарью или же и вовсе он являлся когда-то местом сожжения неверных. Или мечт и надежд на счастливое будущее. Везде царила пыль, кроме кровати и стола, а на полу, где не было чёрных пятен, имелись и коричневые — кусочки грязи. Но Роме это не мешало, пока он был один. В гости к нему приходят редко, а если уж пришли — сами виноваты, ибо в такой атмосфере жить он привык, а других на процессию самоубийства эстетики в очах зрячих и не впускал ранее. Да и незрячих тоже.       Вернов осторожно прошёл на кухню не разуваясь и, достав из пакета две полторашки крепкой «Охоты», поставил на стол, а сам уселся на стул подле него. Рома сел на соседний и единственный иной, который находился ещё ближе, чем стол к ним, — он любил сидеть на обоих стульях. И рыбку съесть и… И второе долгожданно случилось вчера! — У меня, правда, нет ничего к пиву. Это же нам не помешает? — спросил Рома, нервно улыбаясь. Дрожь ещё проступала в голосе, но вид двух бутылок крепкого успокаивал. — Не водку же пить собрались. Да и вчера ты не искал ничего…       Спустя одну полторашку Марк достал из чехла чёрную гитару с бордовым грифом, настраивая. Быстро подкрутив позолоченные краской колки, он начал наигрывать «КиШ’а», наблюдая за реакцией собеседника с горящим вопросом в глазах: «Узнаёшь?» И когда Рома начал подпевать в такт музыке, гитарист широко улыбнулся.       — Мне крайне нравятся люди, что играют на инструментах, — после очередной песни сообщил расцветший Роман, готовый после очередного нападения на бутылку на откровенности. — Сам я, конечно, не умею… Но Всецело рад подпевать твоей такой чистой игре.       Волнение и стеснение благодаря алкоголю сошло на нет. В компании Вернова становилось теплее и спокойнее. «Не хватает лишь природы и палаток у костра», — промелькнула впервые адекватная мысль за день, согрев сильнее представлением этой атмосферы.       Концерт двух артистов продолжался ещё полчаса, пока они не допили вторую бутылку. Рома, чутка осмелев, не сводил глаз с сидящего рядом парня. Движения Марка были аккуратны и изящны, словно он актёр и хирург на полставки одновременно. Отложив гитару в сторону, он пододвинулся ещё ближе к Максимову и, взяв Рому за ладонь, сплёл свои пальцы с его. Приблизился к его лицу и жадно, как рвущийся к веществу наркоман, вцепился в сухие потрескавшиеся губы своими бархатными и ухоженными. Спустя пару протяжных французских поцелуев он обнял Рому и крепко к себе прижал. Рома ответил тем же, точнее, прижался к нему, вжался в него, как маленький котёнок, пусть был и выше по росту. Он впервые чувствовал себя нужным. — Спасибо… — очень тихо на грани слёз прошептал Максимов.       Они ещё долго сидели в обнимку, время от времени прижимаясь сильнее друг к другу для коротких поцелуев, которые с каждым разом становились всё длиннее, набирая страсть с каждой попыткой. Пока оба не горели от переполняющих чувств. Марк стал медленно тереться сквозь слои одежды своим пахом о чужой, обострив возбуждение обоих.       Но к их сожалению долго это не продолжалось: Марку внезапно позвонили, и он, точно ошпаренный, вскочил со стула, прихватил с собой телефон и отошёл в другую комнату. «Извини, по работе», — шёпотом произнёс он, словно уже принял звонок, прежде чем отойти. Рома лишь кивнул, наблюдая за Марком, уже ходящим у дверного проёма туда-сюда. — Да, конечно, могу. Через пару минут буду. Нет, нет, не пьян, жди, — пообещал он звонившему, после чего сбросил. — Извини, мне нужно идти. Нужно предоставить некоторые бумаги. — Да, конечно. Гитару не забудь, — поникши духом, его голос снова дрожал и был тих, а он уставился в пол. — Пусть у тебя полежит. Я завтра навещу.       Марк кратко поцеловал его в щёку и удалился из квартиры, наспех накинув куртку и кроссовки. Рома же грустно улыбался, глядя ему вслед, а глаза почему-то наполнились слезами. Он не понимал почему, ведь завтра снова его увидит, но становилось мерзко на душе, что его променяли на работу. Ревновать к работе? Нечто новенькое, диковинка! Когда дверь закрылась, парень поплёлся в спальню, отчего-то еле стоящий на ногах, — то ли усталости, то ли не реализованного возбуждения — и с великой тяжестью сотни выкинувшихся на берег китов плюхнулся на кровать. Но не взорвался. Да, его переполняли сильные непривычные эмоции, но пока, видимо, недостаточно для фейерверка внутренностей.       Хотелось улыбаться и плакать от горя и одновременно счастья. Он понял. Впервые. Ведь никогда раньше не влюблялся. Но из-за сильной усталости ему ничего не оставалось, кроме как немного поспать. Этот раз был особенным. Он засыпал. Медленно засыпал и, вместо привычных слёз от усталости, безысходности и желания умереть, он заплакал от душераздирающего счастья, желая жить. К этому ещё потребуется привыкнуть…       Проспал он свои положенные пять часов, проснувшись ещё более уставшим после сна. Роман не признавал сна отрезком превышающим это время, так как в любом другом случае так же не высыпался, а значит — зря потратил время. Справив нужду и приготовив себе крепкий кофе, он сел за компьютер и начал играть в свою любимую игру, пытаясь утопиться в виртуальном мире. В ней он провёл около пяти часов. Пять часов погружения в мир, созданный для тебя. Мир, в котором ты скован лишь игровыми ограничениями, которых с каждой новой игрой всё меньше. Когда-то в голове прожигала дыру мысль, что именно так и пройдёт его жалкая жизнь — в подмене действительности. Но неожиданный поворот, всего лишь одна тусовка смогла повлиять на будущее. Не это ли чудо? Или же чудо, что тебе вообще кто-то дал? Чувствуя ломоту в костях, особенно спине и рёбрах, парень в который раз закурил, откинувшись на спинку стула под какой-то грустный трек, примечая для себя, что поясница уже не отдавала тянущей болью, а анус не жгло от неудачно дунувшего ветерка. Когда сигарета дотлела до фильтра, полетела в наполовину наполненную окурками кофейную банку, и Максимов начал опять собираться на учёбу. Вроде бы столько времени было, а уже весь день пролетел. И приходится снова куда-то идти. Снова что-то делать во имя несуществующего будущего.       Размышления и сборы прервало пришедшее уведомление. Проверив смартфон, он увидел СМС от Марка: «Доброе утро! Я подвезу тебя, можешь не спешить)» — Да какое оно доброе!? Снова блядская рутина… — проворчал Рома, на мгновение вспылив, но лишь согласился в ответ, оставив при себе свой пессимизм и ненависть к жизни.       «Похоже, я и впрямь нравлюсь ему», — удивлённо, с долей восторга где-то под трескающимися от усталости рёбрами подытожил парень, но спрашивать напрямую не стал.       В голове всплывали картинки той самой ночи: жгучий абсент, переносящая на небывалый круг восторга трава, мерзкое по натуре, но крайне туманно чувствующееся отравление, страстные, влажные поцелуи, спонтанный, но первый, а потому грандиозный, хотя и немного болезненный, секс без малейшего намёка на защиту, горячая, разливающаяся изнутри сперма, как апогей чувств и апофеоз соития, восторженные его и Марка в унисон стоны… Это сводило парня с ума. Не просто сводило, а сносило голову так, что, похоже, она была на уровне паха Марка или своего зада, лишённого девственности.       «А вдруг я ему не нравлюсь, вдруг я просто игрушка?»       Он не умел доверять людям. Ведь люди не умеют быть хорошими: они притворяются, как и сам Роман. Они хотят власти, денег и удовлетворения своих низменных желаний и потребностей. Как, например, бесплатной дырки для ебли, с которой можно было бы сделать всё, ибо прямой обладатель этой дырки крайне любит своего самопровозглашённого хозяина. Что лучше: звание собаки, виляющей хвостом, чтобы получить под него, или звание уродливой шлюшки на раз, максимум — два от отсутствия иных вариантов и возможностей? Подумай, подстилка.       Кое-как прогнав мысли и малейшие остатки внутренней гомофобии, коей фоново пропитывал менталитет ублюдочного общества, парень начал чистить зубы, сплёвывая в конце пасту с кровью, — уж больно старался, что забыл о хрупкости своей жалкой физической оболочки. Прополоскал рот, жаль, что не с мылом, зная, какие помои из него могут политься, быстро оделся, взял сумку и вышел к неизвестно сколько ждущего его Марку. Настроение ежесекундно металось с одурманивающего счастья и эйфории до беспросветного уныния и желания вскрыть себе вены. На улице уже стоял серебристый, как узнал Рома вчера, «BMW», на вид словно вчера купленный. Сев в машину, его сразу же поцеловали в щёку, отвесив пощёчину нахлынувшего смущения.       «И не спросишь же, что вообще происходит между нами. Взаимная ли моя симпатия?» — мелькает в голове Максимова, но быстро пресекается голосом из вне. — Доброе утречко, — весело произнёс Марк, боковым зрением оглядывая пассажира. — Утречко… — пробормотал в ответ Роман и решил отвлечься на рассказы его особенного водителя. — Как вчерашние дела? — Отлично! Спас человеку жизнь считай. — А кем ты, кстати, работаешь, спасатель? — Адвокатом. — Очень смешно! И сколько же тебе лет? — Не поверил он, усмехнувшись, с вызовом смотря на Вернова. — Двадцать четыре, — с улыбкой произнёс парень, глядя на собеседника, после чего вжал на «газ». — Да ты, я смотрю, скоро в песок превратишься… — с ухмылкой съязвил Рома. — Молодо выглядишь для преклонного возраста! А мне восемнадцать. — Резко сменил интонацию, сказав словно не впопад, выбившись из своего программного кода и звуча с жуткими помехами. — Я думал, что шестнадцать… — И ты трахал меня, думая, что я несовершеннолетний? Из-вра-щуга! — Деланно обиженным тоном, надув щёки и сложив руки у груди. — Ты сам этого хотел, милый. — В его голосе звучал вызов, намёк и явный флирт.       «Милый!?» — ошеломлённо возникла мысль, хотя так и назвали его уже во второй раз, погрузила в краску и заставила умолкнуть, дабы не раздувать эту тему и забыть это небывалое по отношению к собственному описанию слово. — Давай музыку включу? — предложил Вернов, дабы заполнить давящую тишину.       Максимов лишь кивнул. Марк что-то потыкал на радио и включалась песня «Опиум для никого» Агаты Кристи. Оба парня, как выяснилось в процессе прослушивания, обожали эту песню, поэтому предпочли полностью прервать диалог и насладиться ею, пока не прозвучит последний аккорд.       Вскоре они остановились у универа, чуть-чуть позже конца песни. Рома вышел из машины, попрощавшись и поблагодарив за доставку особо паршивого груза в особо мерзкое, созданное для него и подобных личностей место, и пошёл сразу за угол — покурить. В голове смута, в фантазии лишь тело его светловолосого, спустившегося с небес подарка судьбы. Или наказания, ясно не до конца.       Не выдержав очередного наплыва мыслей, — сигаретный дым не спасал — парень начал со всей силы лупить стену, как самого ненавидимого врага. Первый удар был молниеносный и совершенно спонтанный, второй уже разумнее, аккуратнее, но кожа с костяшек уже слезла, и выступила кровь. Это не остановило. Он продолжал бить, вкладывая в каждый удар всё больше ненависти, теряя контроль даже после отрезвляющей боли. Ненависть к себе, к жизни, к обществу. Казалось, что построенная от чужих крепость рушится, будто рушится вся его жизнь, хоть ничего экстраординарного и не случилось. Избиение стены на некоторое время помогло и окончилось на окровавленных руках и не менее красочным предметом насилия. Выкурив ещё две, он пошёл на пары, стараясь скрыть окровавленные в мясо руки, но из ещё не запёкшейся раны сочилось тоненькими ручейками, и они стекали по пальцам, опадая на линолеум, как отметины, чтобы не потеряться в лабиринте мыслей.       Пары шли очень долго для Максимова, к тому же на каждой его звали отвечать, что совсем не радовало. Но горький дым, заполняющий лёгкие на каждой перемене, спасал ситуацию.       Прилежно отучившись, парень заметил знакомую машину. «Марк? Какого…» Подойдя, он увидел, что он действительно зачем-то ждёт. — Ты чего тут? — спросил Рома, приоткрыв дверь у водительского сидения. — Тебя. Мне не сложно. А к завтрашнему дню мне нужна гитара. У меня выступление. Два зайца… — Ого. А можно будет прийти? — Конечно. Садись уже в машину.       Максимов сел за переднее сидение, и они поехали домой. По пути Марком случайно были замечены кровавые подтёки на костяшках пальцев его пассии. Немного подумав, он решил не затрагивать эту тему и молча продолжил вести машину, видимо, оставив на будущее, но взгляд его был неоднозначен. Так не смотрят те, что ржут и твердят при малейшем намёке на селфхарм, что пора бы взяться за лезвие и провести им вдоль.       Немного поговорив уже на квартире за кофе, Рома осознал, что они всё же очень похожи с Марком: у них одинаковые увлечения, оба конченные совы, даже музыка нравилась одинаковая. Правда, Вернов не знал, что лежит на душе его парня, что сочится из его головы, что бесконечно поганит эту чёртову жизнь.       Время близилось к вечеру, а диалог — к вечности. Парни теперь обсуждали жизнь и мироустройство, а не интересы и хобби. Ни Роману, ни Марку не хотелось расставаться, поэтому Вернов взял инициативу и попросился остаться на ночь, на что Максимов лишь улыбнулся и, довольно кивнув, ответил положительно.       Так они просидели до двух ночи, бесконечно подливая кофе. Сначала на кухне, потом, решив, что пора ложиться, они прошли в спальню и легли на двуспальную кровать, на которой раньше всегда спал лишь Рома и его демоны. Он по привычке повернулся лицом к стене, как вдруг почувствовал у себя на талии руку — Марк обнял его сзади и уткнулся прохладным носом в шею, одаряя теплом его дыхания.       Марк сразу же уснул, а Рома, чтобы не разбудить, пытался не шевелиться, просматривая на телефоне новости и мемы, пока сам не погрузился в царство Морфея, впервые довольствуясь сном.