Проси прощения

Я успел ровно три раза качнуть кроватку. Вита хныкала, тянула ко мне маленькие ручки, а мир вокруг уже поплыл — края стали мягкими, звуки — ватными, а боль в плече вдруг превратилась в далёкое, почти не моё ощущение. Кровь. Я забыл перевязаться. Глупо. Смертельно глупо. Как можно такое забыть если от этого буквально зависит моя жизнь. — Ви… — прошептал я, оседая на край кроватки. — Сейчас, маленькая… сейчас… Всё. Дальше — темнота. Не сон, нет — провал. Бездонный колодец, в который я летел лицом вниз, даже не пытаясь за что-то уцепиться. А потом меня выдернули оттуда железной хваткой. Резко, больно, с какой-то звериной точностью. Пальцы впились в правое плечо — именно в раненое, именно туда, где разорванная плоть встречалась с обнажённым нервом. Я хотел заорать. Открыл рот — и в ту же секунду ладонь залепила его, прижимая к лицу так сильно, что затрещали зубы. Из горла вырвался только сдавленный, влажный стон. Тонкий, жалкий, на грани слышимости. Слёзы выступили сами — не от страха даже, а от чистой, физической, непереносимой боли, которая прошла сквозь позвоночник и ударила в затылок. — Тсс. — Голос над самым ухом. Тихий, спокойный, властный. И узнаваемый до дрожи. — Разбудишь детёныша. Запах вишни. Тяжёлый, сладкий, душный. Мудзан.Кто бы собственно сомневался, только у него и Сэма есть такие быстрые способности появляться рядом. Я дёрнулся — бесполезно. Он держал меня как куклу, одной рукой за плечо, другой за лицо, и даже не напрягался. Я чувствовал его грудь у себя за спиной, холодную, неестественно неподвижную. Он не дышал. Или делал это так редко, что я не успевал уловить. — Ты совсем идиот, — произнёс он беззлобно, почти задумчиво. — Истекаешь кровью на глазах у младенца. Хороший пример подаёшь. Я попытался что-то сказать сквозь ладонь. Получилось нечленораздельное мычание. — Не напрягай связки. Я и так всё слышу не глухой.  Он чуть ослабил хватку на лице — ровно настолько, чтобы я мог вдохнуть. Но руку с плеча не убрал. Наоборот, пальцы сжались сильнее, и я понял, что он делает. Он не издевался. Он зажимал артерию. Я видел этот приём — на поле боя, когда не было времени на нормальную перевязку. Но чтобы Мудзан, демон, которому плевать на людские страдания, собственноручно останавливал кому-то кровь? Сегодня точно метеорит упадет.  Нелепо. Сюрреалистично. До ужаса странно. — Ты мне нужен живым, — сказал он, будто прочитал мои мысли. — Пока не выясню, что за тварь на тебя охотится ты не сдохнешь. Мёртвый ты мне бесполезен. Как и любой труп. Я рискнул повернуть голову. Он позволил. В полумраке детской его лицо выглядело вылепленным из воска — белое, гладкое, совершенное. И совершенно пустое. Только в глазах горело что-то острое, голодное. — Где у тебя аптечка, — спросил он. Не вопрос — приказ. — В… в ванной, — прохрипел я. — Шкаф… над раковиной. Он фыркнул. Злобно. И потащил меня — не к ванной, а к стене, где я сполз минуту назад. Усадил, прислонив спиной к обоям, и скомандовал: — Сиди. И исчез. Просто растворился в воздухе, оставив меня одного с воющей болью и плачущей Витой. Я даже не успел испугаться — через три секунды он уже снова был передо мной. В руке — зелёный ящик с крестом. Моя аптечка. Старая, ещё с тех времён, когда демонов было больше, а снов — меньше. Это еще отца. Он открыл её одним движением, вытряхнул содержимое на пол, и я с изумлением увидел, как его идеальные, никогда не знавшие труда пальцы начали вынимать бинты, йод, иголки с нитками. — Раздевайся, — бросил он, не глядя. — Чего? — Я сказал, раздевайся. Или ты хочешь, чтобы я сам тебя раздел? В его голосе не было намёка на шутку. Я понял, что спорить бесполезно. Стянул куртку — и зашипел, потому что ткань прилипла к ране. Мудзанотдёрнул её сам, резко, не спрашивая. Я взвыл сквозь зубы. — Терпи, — холодно бросил он. И начал зашивать. Я не знал, что демоны умеют шить раны. Я вообще не знал, что Мудзан умеет делать что-то, кроме убийства и интриг. Но его пальцы двигались с пугающей точностью — быстрее любой медсестры, чище любого хирурга. Он не обрабатывал края, не дезинфицировал — просто брал иглу с ниткой и вгонял в мою плоть, стягивая разорванные мышцы, как портной — дыру на старом плаще. Боль была адской. Но я молчал. Только стискивал кулаки и смотрел в потолок, считая трещины, нельзя было кричать чтобы не привлечь внимание Виты.  — Ты побледнел, — заметил Мудзан. — Это не лесть. Это констатация факта. Ты выглядишь как мертвец. — Спасибо, — выдавил я. — Ты очень поддерживаешь. Он не ответил. Закончил, завязал какой-то сложный узел и вдруг наклонился — близко-близко, так, что я чувствовал его ледяное дыхание на своей шее. И лизнул. Я обмер. Длинным, медленным движением языка он провёл по зашитой ране — от края до края. Я ждал боли. Но боли не было. Вместо этого — странное, тянущее ощущение, будто под кожей зашевелились муравьи. А потом и оно прошло, оставив только лёгкий холод. — Слюна ускоряет заживление, — спокойно пояснил Мудзан, выпрямляясь. — Через три дня снимешь нитки сам. Или оставишь — мне всё равно. Он отвернулся и бросил окровавленные бинты в угол. Вытер пальцы о мою же куртку. И только тогда я заметил — он ведь измазался в моей крови. Его рука, его подбородок, край белой рубашки — всё в красных, уже тёмных пятнах. — Ты… — начал я. — Молчи. — Он поднял руку, останавливая меня. — Я сделал это не ради тебя. Ты — мой. Твоя жизнь — моя собственность. Я не позволяю другим портить мои вещи. Он сделал шаг назад и вдруг замер, глядя в кроватку. Вита уже не плакала. Она лежала, повернув голову в нашу сторону, и смотрела на Мудзана огромными, влажными глазами. Без страха. Без удивления. Просто смотрела. Мудзан смотрел в ответ. Секунду. Две. — Она не боится, — сказал он тихо, и в его голосе проскользнуло что-то, чего я не мог определить. То ли интерес. То ли презрение. Я  не знаю, не до того мне сейчас в целом.  — Она ещё маленькая, — ответил я, натягивая на себя куртку, насколько получалось. — Она не понимает, кто перед ней. Для неё ты просто дядя. — Дядя, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. И усмехнулся. Коротко, без тепла. — Забавно.Доверчивое маленькое существо.  Он развернулся, и я понял — сейчас уйдёт. Но почему-то не уходил. Стоял, ссутулив плечи, и смотрел в стену. — Тот демон, — сказал я. — Ты нашёл что-то? Мудзан молчал так долго, что я уже не ждал ответа. Потом, не оборачиваясь, бросил: — Его след обрывается у старого кладбища. Там, где заканчивается город и начинается ничья земля. Я не смог пройти дальше — там что-то, что меня… отторгает. Он сказал «меня отторгает». Мудзан. Король демонов. Тот, кого боится сама тьма. И от него это было слышать страшно, именно в этот момент. Мне стало по-настоящему страшно. — Так что, — я сглотнул, — ты не можешь мне помочь? — Я могу убить его, если он сунется ещё раз, — ответил Мудзан, и в его голосе зазвенело что-то стальное. — Но искать его там, куда меня не пускают… я не дурак. И тебе советую быть умнее. Он подошёл к окну — тому самому, из которого всегда было видно фонарь и кусок неба. Открыл створку, и в комнату ворвался холодный ночной ветер. — Спи, — сказал он уже с подоконника. — Я даю тебе три дня. Залечи рану. Спрячь своего детёныша куда-нибудь. А потом я вернусь, и мы поговорим… о твоём долге. — Каком ещё долге? — крикнул я, но его уже не было. Только запах вишни мешался с запахом крови и детским мылом. Я сидел на полу, глядя на пустое окно, и чувствовал, как зашитое плечо начинает зудеть. Слюна демона ускоряла заживление — значит, будет болеть, но быстро. Вита всхлипнула последний раз и снова уснула, на этот раз крепко. А я наконец позволил себе закрыть глаза. Всего на минуту. На самую маленькую минуту. Сил после такого вообще не оставалось, да и бессоные ночи давали о себе знать.  И провалился в чёрный, пустой сон, в котором не было ни писем, ни когтей, ни вишнёвого запаха. Только маленькая тёплая ручка, вцепившаяся в мой палец, как в спасательный круг. Была надежда что только хорошие мысли начнут окружать меня…