Проси прощения

Проснулся я от того, что что-то было не так. Слишком тихо. Слишком светло. И слишком тепло — не от солнца, а от маленького живого комочка, который умудрился забраться ко мне на колени и теперь сопел прямо в здоровое плечо. Вита. Она не плакала, не звала — просто сидела на мне верхом, теребила пальцами край моей грязной рубашки и что-то бормотала себе под нос на своем младенческом языке. — Доброе утро, — прохрипел я. Голос сел, в горле першило, будто я всю ночь кричал. Может, так и было. Я половину так то не помнил.  Вита подняла голову, посмотрела на меня серьезными глазами, ткнула мокрым пальцем в нос и радостно заверещала: — Па! Я замер. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. — Что ты сказала? — Па-па-па! — повторила она, хлопая ладошками по моей груди, и рассмеялась таким звонким, чистым смехом, что у меня защипало в глазах. Первое слово. Её первое слово. И оно было обо мне. Я прижал её к себе — левой рукой, потому что правая всё ещё болела, но уже не так адски, как вчера. Зашитая рана тянула, но не кровоточила. Мудзан не соврал — его слюна творила чудеса. Или демонские штучки, называй как хочешь. Знаю, что со стороны это слышать странно и можно вообще в это не поверить.  — Папа, — повторил я тихо, утыкаясь носом в её пушистую макушку. — Да, малышка. Я твой папа. И никому не дам тебя в обиду. Она не поняла, конечно. Просто ухватила меня за волосы и дернула так, что я взвыл. Но это была хорошая боль. Боль дала понять что я еще живой и слава богу. Я кое-как поднялся с пола, чувствуя, как затекло всё тело. Правое плечо ныло, но рукой двигать уже можно было — осторожно, с трудом, но можно. Надо было проверить повязку. И покормить Виту. И зашить шторы. И... Стоп. Вчерашняя ночь врезалась в сознание с новой силой. Демон. Кровь. Катана. И Мудзан, который... зашивал меня. Лизнул рану. Ушёл, оставив запах вишни и три дня. — Три дня, — пробормотал я, осторожно перекладывая Виту на другую руку. — Надо что-то решать. Я побрёл на кухню, по пути заглянул в прихожую. Там было пусто. Ни крови, ни следов когтей, ни разбитой двери. Пол чистый, стены целые, даже косяк на месте. Как будто ничего и не было. — Мудзан, — понял я. — Прибрался. Вот это удивительно конечно, что на него в последнее время нашло.  Почему-то мысль о том, что король демонов собственноручно вытирал мою кровь с пола, была почти смешной. Почти. Если бы не одно «но» — он сделал это не из доброты. Он сделал это, потому что считал меня своей вещью. А свои вещи демоны любят держать в порядке. Я покормил Виту кашей из банки — той самой, которой затарился ещё неделю назад, когда думал, что всё самое страшное уже позади. Как же я ошибался. Вита ела с аппетитом, пачкала щёки и улыбалась, а я сидел напротив глупый и счастливый, потому что она сказала «папа». Потому что она есть. Потому что ради неё я готов был встать и идти туда, куда даже Мудзан не сунулся. Просто чтобы защитить этот маленький комочек детской радости.  Старое кладбище. Ничья земля. Место, которое отторгает самого сильного демона. — Что же там такое, а? — спросил я у Виты, вытирая ей лицо. Она сунула в рот ложку и счастливо загудела. Ответа я не ждал. Но в голове уже крутилась мысль, от которой становилось тошно: если Мудзанне может туда войти, значит, тварь, которая охотится за мной, оттуда и родом. Не из нашего мира. Не из наших демонов. Откуда-то ещё. Но стоит спросить откуда, неужели есть еще какой-то мир или демоны все-таки чем-то отличаются. Господи как это все сложно.  — Папа, — снова сказала Вита, теперь уже увереннее, громче. И потянула ручки к окну. Я подошёл к подоконнику, выглянул на улицу. Обычный двор. Серое небо. Бабка на лавочке мнёт косточки соседке. Дети бегают с мячом. Ничего необычного. Никто не знает, что вчера здесь резали человека и приходил сам король тьмы. На подоконнике лежал листок. Белый, сложенный вчетверо. Я не клал его сюда. Развернул дрожащей рукой. Почерк — идеальный, каллиграфический, без единой помарки. «Твой долг, человек, состоит не в том, чтобы умереть от чужой руки. Твой долг — дожить до того момента, когда я сам решу, что делать с тобой. Не разочаровывай меня. Мудзан.» Я перечитал три раза. Потом сунул записку в карман, рядом с забытой там старой погремушкой. В голове шумело. — Значит так, маленькая, — сказал я Вите, сажая её на бедро. — Наш папа — чья-то собственность. А ещё он — твой папа. И это значит, что собственность пока никуда не денется. Вита ухватила меня за нос и засмеялась. Я улыбнулся — впервые за много дней. И подумал: пусть Мудзан думает, что я его вещь. Пусть тварь из ничейной земли думает, что я её добыча. Но на самом деле я принадлежу только одному человеку на свете. И она сейчас сидит у меня на бедре дергая все что попадется ей под руку и выкидывая все что лишнее на пол. А остальные могут идти в ад. В тот самый, откуда пришли.