Омут севера безмолвного

      В предрассветные часы должен бы уже рдеть немного горизонт восточный. Но в той стороне было черно, будто солнце наотрез не желало просыпаться. Будто навечно тьма воцарилась, как в месяцы ночи полярной. Но до неё далеко ещё. Страшно, если солнце не взойдёт боле никогда.       Но вдруг, чётко взгляд устремив, замечаешь, что не солнце это не встаёт, а собирается обрушиться буря синяя, что собою весь восток затмила. От этого не спокойнее. Жутки ночные бураны северные, ещё темнее делают тьму беззвёздную. Ещё мощнее ветры ледяные к краям снежным гонят. Смогут хладнокровные сердца полярников тревожиться заставить.       Да и ты бы дальше не ходил. Сказка сама неладное чует, тянет за штанину, рычит беспокойно, назад к станции силится тебя вернуть. Ну а ты бы послушал её, не глупа она собака. Нет же, стоишь и смиренно глядишь в даль белую заснеженную, где нет предрассветного неба. Там — чёрная буря. Там — смерть, уверенно идущая сюда. Сдалась Сказка, легла у ног твоих и в ту же сторону глядит, скуля жалостливо. Она будет тебя ждать и не покинет никогда. Если вздумается голове твоей ветреной шагнуть в сердце бурана, шагнёт собака с тобой. Погубишь её напрасно. Да и себя к тому же. Так ли сильно надо?       Буран огромен силён. Кажется будто у ног твоих воет он, а на деле всё у горизонта пылит. Словно небесный океан грозный волнуется, раскидывает ветер его воздушные мёрзлые воды. И дышать уже труднее стало, будто тонешь в нём. И слышимость пропадает. Не удушат ли ветер и снег тебя? Не лишат ли слуха? Да запросто. Но ты стоишь и словно участи ожидаешь. Всё потому что это первый твой буран. Интересно близко знаться с ним. Но руки с ним не жми, как бы не стал он последним.       Матёрые полярники знают свою работу в такие часы, много знавали они чёрных бурь. В головах их чёткая команда: сидеть в крепко запертой станции и ждать. Вдруг послышался сквозь крик ветра рассерженный голос старшего напарника. "Обратно иди, глупый мечтатель!" Может, и не глупый ты, но мечтатель. И порой грёзы твои слишком рискованны. Делать-то нечего.       Нехотя идёшь обратно, ступая по своим же глубоким следам, уже чуть не сметённым безумным ветром. Дорога даётся тяжко. Не так легко и свободно шагать, в сравнение когда ты только вышел к ночи. Но кто бы знал, что наскучит снегам тебя принимать? Ветер остро лицо снегом режет, как бы не скрывался ты от него. Теперь не в спину он тебя толкает к глубине ночной, а в грудь нарочно бьёт, мешая уверенному шагу твоему на пути к станции. Хочет он оставить тебя здесь, превратить в оледенелую замертво скульптуру. Может, и все эти хрустальные льды тоже были во одно время юными исследователями, повстречавшими буран, что унёс их в вечность северную? Оставшиеся несколько метров сглаживают, отгоняют страх перед стихией. Только не видать ничего впереди — лишь снежная стена, не дающая сделать хорошего шагу, путаются ноги. Но ещё немного.       Лайка уж не даёт голоса, напрасно же гнать лаем и рыком неизбежность. Тихо идёт рядышком, противившись неведанному холоду и шквалу, глубоко ступая в твои следы. Верит твоему ориентиру по местности. Знала бы только она, что ты сам не уверен в направлении. Но вдруг видишь знакомый тёплый свет окон станции. А, может, не станция? Не луна ли это сквозь редкие просветы облаков танцует? Не обман ли? Не обман: вновь сердитый голос старшего полярника слышишь, что смело вышел в снежный шторм, чтоб искать тебя. Навёл ты шумихи, и наутро раскаиваться будешь перед начальником. Но сейчас ждут тебя долгие наставнические разговоры, тёплая сухая одежда и горячий терпкий чай. И твоё живое, но тревожное юное сердце, вблизи видавшее северную чёрную смерть.