баночка с окурками

      Гена местные япошкой кличут, а за глаза "узкоглазым" называют. За "узкоглазого" Асагири ломает челюсть. Или нос. Тут всё зависит от настроения.       Асагири Гену двадцать один год. Бабушки с подъезда зовут его ласковым "Гена" и благодарят каждый раз, когда юноша помогает донести сумки до квартиры. И всё равно, что крашенный. Геннадию из триста девятой баба Зина и тётя Света сплит простить готовы – парень он славный. И, что самое главное, свой.       Все женщины района его ещё пиздюком помнят, как он за бабушкой Юмой бегал и за юбку от борзых старшаков прятался. Время прошло, парень вырос. Теперь прячутся от него.       Япошка – гроза местных гопников. Пиздить зарвавшихся засранцев Ген научился ещё в московском вузе, где психфак закончил.       Пришлось научиться. Потому что за причёску и за происхождение просили пояснить.       Вот он и пояснял: доходчиво, быстро и на простом, понятном людям языке. Ибо даже до жирафа после пиздюлей, как показала практика, доходит. Причём доходит довольно быстро.       Но сначала он отхватывал. Ходил с разукрашенной рожей так часто, что синяк со щеки не сходил. А потом бегал в соседний двор на турники и брусья, ибо перед своими позориться, как гусеница на турнике болтаясь, не хотелось.       Спорт давался Асагири с трудом: Ген с рождения щупленьким был. Много веса не набирал, но рос достаточно быстро. Вот и вытянулся к подростковому возрасту выше однокашников. А после турников так и мускулатуру слабенькую развить получилось. Мышцы не накачал, но бить было чем.       Вот только Генка после третьей драки понял: сил не хватало. Это ему уже московская шпана доказала. «В каждом городе свои законы» – хмурясь, припоминал себе парень и вставал после каждого поражения. Тогда-то он и лучшего друга встретил.       Цукаса Шишио был студентом по обмену и пришёл в Россию для поиска приключений. Их пути случайно пересеклись. Просто то время и то место.       Цуки был хорошим другом, называл Гена «братюней» и удар поставил. Чтоб не обижали.       Так что после Цукасы Шишио, чемпиона боёв без правил и профессионального спортсмена, Ген бить умел. Точечно, прикладывая минимум усилий и отправляя зарвавшихся пацанов в нокаут одной левой. Физика в этом деле ему тоже пригодилась.       Чем больше шкаф, тем сильнее он падает. Это был четвёртый закон Ньютона для Асагири Гена, и этот закон его никогда в потасовках не подводил.       Теперь Генке с триста девятой ни один пиздюк за сплит не предъявит. Ходит Асагири по району смело, в спину брошенное «крашеный» слышит, но и плечом не поведёт. Ибо похуй.       Похуизм является его жизненной философией, и даёт сбои только в редких случаях.       Самым сильным ударом смерть бабушки стала. Асагири как сейчас тот момент помнит, когда ему, сопляку-девятнадцатилетке в Москву звякнули знакомые-соседки. С очень хуёвой новостью. Родителей у Гена не было. То ли случай несчастный, то ли ещё что-то с ними приключилось. Бабушка молчала, а Ген не спрашивал. Видел, что ей говорить об этом неприятно, вот и проявлял чудеса тактичности.       Бабушка Юмико умерла тихо. Просто не проснулась. И Гену больно было от мыслей, что он с последним родным человеком так и не попрощался.       Хоронили быстро. Ген на опускающийся в землю гроб смотреть не мог. Осознавать, что ты один остался, без взрослого за спиной, было чертовски трудно. Самостоятельная жизнь пугала.       Слава богу, люди у них в доме славные. Помогли, в беде хлюпающего носом пацана не оставили. Для местных жительниц Генка был как родной. Те самые баба Зина и тётя Света его из депрессии и вытаскивали. Вуз бросить не дали. Сказали «закончи, а там посмотрим». И он закончил. С отличием. Ночи недосыпал, на подработки бегал, деньги собирал, чтобы в люди выбиться. Но закончил. И с дипломом красным на руках в родной Питер вернулся.       Сначала всё шло не очень.       Работать по специальности не получилось. Ген пошёл в бармены.       Руками своими убийственные коктейли творил, фокусы клиентам показывал, да и вообще фаворитом местных завсегдатаев был: и выслушает, и выпить нальёт, ещё и совет в конце дельный даст. «Пригодился диплом» – думает Ген, стакан протирая и кивая в нужных местах. Слушатели любили внимание и сопереживание.       – Так я же говорю: «делаю всё, что в моих силах», а она! – пьяные россказни одного из посетителей как сквозь вату до ушей долетают. Ген на часы смотрит и вздыхает с облегчением, видя, что стрелка уже к девяти ползёт. «Ещё немного» – утешает себя парень, заканчивая со стаканами и протирая стойку.       Несколько кивков и собеседник, увидев, что его слушают, продолжает изливать душу бармену. А Ген радуется концу рабочего дня.       В принципе, ему работа нравится. Просто бывают такие дни, когда делать ничего не хочется. Зайти в квартиру и рухнуть на диван, даже не разуваясь. Всё. Поэтому Асагири покидает рабочее место с довольной рожей, довольствуясь законно отработанной свободой.       Привычно хлопает дверь машины, Ген проворачивает ключ, заводит мотор и окидывает взглядом салон.       Свою первую тачку он потом и кровью отработал, так что теперь на раритетной Chevrolet Impala тысяча девятьсот шестьдесят седьмого гонял. За эту малышку пришлось две недели торговаться, чтоб цену сбить – Владимир Анатольевич ни в какую идти на уступки не хотел, и даже скидочку бедному студенту сделать ему было в падлу. Но и Ген не пальцем деланный. Зря, что ли, психологический заканчивал?       Длинные пальцы по рулю проходятся. Ген отстукивает ими незатейливый мотивчик, что въелся в мозг за рабочий день, и бормочет под нос лирику.       Ген любит ночной Питер. На улице в это время душевно и так спокойно, что Асагири лишний круг делает. И только спустя двадцать минут у подъезда останавливается. Привычно здоровается со знакомыми, машет рукой шпане, что даже несмотря на позднее время по двору бегают, и закрывает дверцу.       По пути к квартире Ген пересекается с их местным профессором и вежливо склоняет голову.       – Здравствуйте, Бьякуя-сан, – традиции Асагири чтил, так что и здоровался он согласно этикету. Как бабушка учила. Разве что временами сочетание русского приветствия и японского обращения резало слух.       – Здравствуй, Ген, – тот самый Бьякуя улыбается лучезарно и машет рукой. – Как дела? Как сам?       – Потихонечку, – Асагири возвращает улыбку в ответ. – На работе задержался, вот и пришлось в круглосуточный бегать, – парень поднимает руку, показывая пакеты. – А вы как?       – Отлично! Тоже в магазин бегал. Хотел было приготовить что-то, а в холодильнике пусто-пусто. Просил Сенку сбегать, а тот забыл со своими опытами, – Бьякуя чешет рукой затылок и его взгляд теплеет при упоминании сына.       – Эх, молодёжь, – шутливо ворчит Ген и, кинув взгляд на часы, прощается. – Вынужден откланяться, Бьякуя-сан, время уже позднее, а работы дома много осталось.       – Да-да, беги, Ген. В гости заходи!       – Непременно! – кивая несколько раз и на прощание махнув рукой, Ген вверх по ступенькам идёт, за лестничным пролётом скрываясь.

***

      Ген, по мнению Ишигами-старшего, был парнем хорошим. Да и то, как он традиции чтил, радовало мужчину. Бьякуя был японцем и, хоть он и провёл большую часть своей жизни в России, культуру родной страны старался не забывать. Приучить к ней сына казалось миссией невыполнимой, но было кое-что одно, то самое «нечто», которое Сенку полюбил всей душой. Рамен.       Профессор улыбается шире, и, кинув взгляд на дверь квартиры, спешит зайти внутрь. Слышно привычное приветствие от сына, а через секунду голова Сенку из гостиной выглядывает.       – Я дома!              – С возвращением, – младший подходит и забирает пакеты.

***

      Ген тоже в свою квартиру входит. Вот только в ответ тишина привычная вместо приветствий.       Асагири окидывает взглядом коридор и, бросив пакеты на полку, разувается. Сил хватает только на то, чтобы подойти к дивану и рухнуть на него.       «Пожалуй, отдых лишним не будет» – мелькает в мыслях за секунду до того, как парень проваливается в сон.