Два шага до Рая

      Диана вышла из больничного душа с взъерошенными и мокрыми волосами и сразу потянулась к расческе. Она была завернута в большое пушистое полотенце, а на ее теле не было бинтов, так что я смог рассмотреть большое количество красноватых точек от уколов на ее руках и ногах. Множественные гематомы расцветали вокруг следов от инъекций, напоминая диковинные цветы. - Привет, - сказал я.       На секунду девочка замерла, а затем состроила равнодушную гримасу и повернулась ко мне худенькой спиной. - Я собираюсь переодеваться, так что выметайся. - Я закрою глаза, - сказал я и честно закрыл лицо ладонями.       Я слышал, как Диана фыркнула, а затем принялась шуршать одеждой. Когда мне было позволено открыть глаза, она уже вновь была одета в длинную сиреневую футболку и торопливо бинтовала руки. - Знаешь, лучше бы ты просто вышел. Смотреть на ангела, который закрывает лицо руками – это все равно что смотреть на те жуткие статуи на кладбищах. На минуточку – я пока что жива.       Я задумчиво посмотрел на нее. Вчера девочка показалась мне более приветливой. - Ты читал мою историю болезни, - пояснила Диана, ловко закрепляя бинт. – У всех, кто ее читает, становится вот такой вот преглупый сочувствующий вид. - Ты весьма проницательна, - заметил я. – Почему нет? Я должен хотя бы знать, чем ты больна. - Лучше скажи мне, что ты здесь делаешь, - девочка забралась в кровать и устало опустилась на подушку. – Ты понял, что у меня не осталось шансов, дальше что? Что ты собираешься делать?       Я медленно пожал плечами. Хороший вопрос. Я и сам задавал его себе весь вечер и всю ночь. В голове постоянно крутились слова Эос – «у Дианы и так не осталось надежды». - Ты знаешь, я вчера узнал, что я не один такой, - сказал я, лишь бы что-то сказать. – Я видел и другого ангела, хотя мне говорили, что мы не можем видеть друг друга. - Расскажи, каким он был, - жадно попросила Диана. - Это была она. Девушка. Вся белая и светлая, совсем не такая как я. Она летела за машиной «скорой помощи», сопровождая человека, о котором она должна заботиться. - Наверное, я после смерти тоже стану ангелом, - пробормотала Диана. – Я бы очень хотела им стать и иметь крылья.       Внезапно она закашлялась – громко, надрывно и с хрипами. Мне казалось, что я слышу, как внутри нее что-то булькает. Она сжала кулачки и принялась ударять ими себя в грудь. Наконец, ей удалось прокашляться и она в изнеможении откинулась на подушку.       Все это время я смотрел на Диану. Да что хорошего в том, чтобы быть ангелом? Ты получаешь неразрывную связь с человеком, который умирает. И ты абсолютно бессилен ему помочь. Вот что такое боль, о которой говорила Эос. - Нет, Диана, ты попадешь в рай, - медленно сказал я. – Ты же слышала – ангелами становятся только те, кто совершил на земле страшный грех. - И какой же у тебя грех? – прошептала она. - Я не помню. Я ничего не помню о своей жизни.       Некоторое время мы молчали, а Диана морщилась, делая затрудненные вдохи. Затем в палату зашла медсестра, неся на подносе кашу и порцию разноцветных таблеток. Девочка принялась вяло есть кашу, а затем взглядом велела мне уйти. Улетая, я успел заметить, как медсестра переворачивает ее на живот и задирает футболку.       Пока Диана проходила лечебные процедуры, я бездумно кружил над больницей, думая, а не наведаться ли мне в Лимб только для того, чтобы сказать Эос, что я изменил свое решение. Но представив довольное выражение ее холодного лица, я мигом передумал. Да и что я ей скажу? Да, я решил остаться с Дианой до самого ее конца. Я не смогу ее спасти, но вдруг я смогу как-то облегчить ее существование? Правда, я пока плохо представляю каким образом.       Когда я вновь вошел в палату, девочка выглядела немного порозовевшей – лекарства пошли ей на пользу. - Итак, что бы ты хотела сделать перед смертью? – спросил я. - Что за внезапный приступ щедрости? – девочка подняла светлые брови. – Только не надо меня жалеть и делать одолжения. - При чем тут жалость? – преувеличено равнодушно сказал я. – У всех обреченных больных есть какой-то список предсмертных желаний. У тебя что, нет такого? - А что, должен быть? – огрызнулась она. - Я думал, что есть, - я преувеличенно разочарованно покачал головой.       Я увидел, как загорелись ее потухшие глаза. Диана сползла к кровати и направилась к стопке чистых листов бумаги и россыпи карандашей и фломастеров на столе. Она выудила оттуда блокнот в синей обложке, одну из ручек и забралась обратно в кровать. Полдня она увлеченно писала в нем, зачеркивала и снова писала, иногда бросая в мою сторону задумчивый взгляд. Я продолжал разглядывать ее рисунки.       Диана думала о том, что она хочет сделать, перед тем как покинет эту жизнь.       Я думал о том, что бы заставило ее остаться.       Мне было ясно, что отсутствие прогресса в лечении означало отсутствие борьбы. Диане было попросту незачем жить. Долгое и болезненное лечение утомило ее, и она решила сдаться. Список предсмертных желаний – это лишь временная мера, способная ненадолго занять ее. Но что делать дальше? Я размышлял над этим снова и снова, блуждая в бумажном лабиринте рисунков.       Иногда Диана начинала кашлять. И тогда я каждый раз смотрел на нее, но она свирепым взглядом заставляла меня отводить глаза. Позже девочка пообедала и ушла на процедуры.       Пока Дианы не было, в ее палату вошла хмурая уборщица и начала протирать пол и стены дезинфицирующим раствором. Она ворчала, меняя белье на ее постели, испачканное красками и карандашами. Когда она наткнулась на блокнот, я затаил дыхание. Что, если она сейчас просто выбросит его и все старания Дианы рассыплются прахом? Я был готов грызть собственные пальцы от бессилия, ведь если она это сделает, то я ничем не смогу ей помешать. Но к моему огромному облегчению, уборщица лишь смахнула с него пыль и положила на место, продолжая ворчать.       Диана вернулась усталой и сразу легла спать. Некоторое время я задумчиво смотрел на то, как она прижимает блокнот к себе во сне. Может быть для нее это – надежда. Может быть это хорошо, что я подал ей эту идею. Но этого мало.       Пока она спала, я сидел на подоконнике и думал. Как так произошло, что всего за несколько часов я изменил свое мнение? Я был в ярости, когда Эос сказала мне, что мне предстоит спасти умирающую девочку. И вот я уже готов всерьез исполнять ее желания, которые она нацарапала ручкой с дурацкими блестками в своем блокноте. В чем же дело? Закинув руки за голову, я провел серьезный анализ самого себя и едва ли нашел ответ на этот вопрос. Как и сказала мисс секретарша райских врат, земной мир постепенно влияет на меня. Я начинаю испытывать человеческие чувства – злость, жалость, сочувствие. Но вместе с этим я начинаю чувствовать, что между мной и Дианой появляется какая-то связь, словно я и вправду ее ангел-хранитель. Я пока не знаю, хорошо это или плохо.       Диана проснулась, и сразу схватилась за блокнот, будто я бы мог отобрать его. Протерев глаза, она некоторое время смотрела в стену сонным взглядом, а затем вновь принялась писать, не обращая на меня внимания. Спустя полчаса она наконец захлопнула блокнот. - Почему ты все время торчишь здесь? – спросила она, бросив на меня недовольный взгляд. – У тебя что, нет других дел? - Вообще-то нет. Мне не нужно есть, спать, ходить в туалет. - А полетать? Размяться, развеяться. - В этом я тоже не нуждаюсь. - Я бы хотела, чтобы ты делал это, - серьезно сказала девочка. – Летал, а потом рассказывал мне о том, что ты видел. Сейчас шесть часов. У меня снова будут вечерние процедуры, поэтому лети. А потом расскажешь.       Я послушно встал и легко вспрыгнул на подоконник. Она смотрела на меня полным любопытства взглядом. Я оттолкнулся ногами от земли и раскрыл крылья, зависая в воздухе. Диана улыбнулась. У меня екнуло сердце, и я бросился в окно, легко проходя сквозь стекло.       Я летал до самого вечера, стараясь подмечать то, что Диане было бы интересно услышать. Но проблема была в том, что меня самого ничего не интересовало. Я равнодушно смотрел на людей и в эти моменты, наверное, выглядел совсем как Эос. Но я правда старался ради Дианы. И когда уже совсем стемнело, я вернулся в палату. Девочка уже спала, а блокнот лежал на тумбочке. Приблизившись, я заметил оставленную на нем записку.       «Теперь ты можешь смотреть.»