Джахизия и бедуин

      Тяжёл был путь по песку и камням. Трижды Камиль и Сдиг останавливались по причине боли в ноге верблюда. Сдиг жалобно ревел, когда неудачно ступал на песок, но покорно шел за своим всадником. Тем не менее, вдали виднелись скалы, в тени которых и располагался покинутый       Тем не менее, к полуночи, в сиянии широкого месяца Камиль различил впереди тёмные громады скал, а между ними очертания руин домов и городских стен. Вскоре уже Камиль, чувствуя в груди трепет перед старыми руинами и провалами пустых дверных проёмов, шёл между останками жилищ, вспоминая путь к колодцу. Сжимая одной рукой поводья, а другой копьё, он вёл своего хромающего скакуна, внимательно оглядывая окрестности в ожидании засады хищника. Следов хищника, или же следов пребывания косулей, ланей или другой дичи — запах воды привлекает животных. Следы были, но самих животных рядом видно не было. В руине дома, от которого остались одни обломки стен, вблизи от искомого колодца Камиль разбил палатку. Верблюжьи шкуры легли как поверх приземистой палатки, так и сослужили службу в качестве одеяла и покрывала поверх жёсткой циновки. Опорным шестом ему послужило наполовину закопанное в песок копьё, к нему же Камиль привязал Сдига. Уложив и развьючив верблюда, Камиль принялся тягать мутноватую воду из колодца. Для начала он наполнил бурдюки пропущенной через банановую кожуру водой, после чего напоил Сдига. К тому предшествующая восходу тьма сгустилась особенно сильно. Закрыв иссушенной деревянной крышкой жерло колодца, Камиль развёл костерок недалеко от палатки и сварил себе похлёбку из солонины. По солнцу определив направление на Мекку, Камиль отбил положенный намаз и принялся за еду. Особо вкусная на голодный и холодный желудок, нехитрая пища согрела Камиля, развеселила и придала сил. Отблагодарив бога за ниспосланную пищу и попросив удачи на охоте и здоровья для Сдига, Камиль поднял Сдига, промыл и осмотрел рану на его ноге. Чернота гангрены пустила свои кори далеко от места укуса, расползаясь по ноге.       — Ох, плохи твои дела, друг мой, — покачал головой Камиль. — А я не травник не мулла, я не умею это лечить. И рану прижигать уже поздно, и яд отсасывать. Крепись, мой друг. А я пока осмотрюсь и, быть может, добуду свежего мяса.       Оставив щит, саблю и доспехи под покровом палатки, он вооружился персидским луком и полным колчаном стрел. На левый бок под кушак он сунул кинжал, на правый бок подвесил моток верёвки и один из бурдюков. Заранее положив стрелу на тугой лук, Камиль отправился на разведку в руины.       Как рассказывали детям в его клане, некогда жители этого города отравили колодцы и осушили свой оазис, чтобы отравить захватчикам победу. И поныне большая часть местных вод ядовита, что и отвращает от этих мест переселенцев. Если здесь и можно встретить людей, то только путешественников или бродяг-разбойников. Но вода есть вода, она вполне может привлечь сюда стаи птиц, серн. Часть домов более-менее сохранилась, от других остались только груды битых кирпичей. Иногда попадались обломки статуй. Сейчас, когда рядом не было родных и товарищей, Камиль мог позволить себе обшарить окрестности, удовлетворяя своё любопытство и жажду приключений, не растерянные с детства. Может, что-то осталось незамеченным за те полутора сотен лет, что город стоит заброшенным? Пустые проёмы окон редких сохранившихся знаний манили и пугали одновременно: кто знает, поселились ли там пауки и змеи, а то и кто пострашнее их? Но отказать себе в исследовании известных ему с детства мест он не мог. Не для того ли он возмужал и получил право на войну, чтобы воплощать свои желания в жизнь, отстаивая это право оружием?       Пока что Камилю попадалась только всякая мелочёвка: то тут паук сидит, то гюрза разлеглась на камнях, то мышь шмыгнёт мимо. Один раз Камиль чуть не спустил тетиву, когда из сохранившегося дома на него вылетела стая летучих мышей. Увы, в том здании ничего, кроме пыли и праха, не было.       Тем временем солнце потихоньку восходило, озаряя всё алым заревом, и пора было уже возвращаться к лагерю. Побродив ещё, совсем немного, Камиль пошёл другим путём, рассчитывая сделать крюк и придти к колодцу с той же стороны, с какой они и Сдиг вошли в город. Где-то на середине пути ему попались заросли верблюжьей колючки. «Надо взять. Ей можно и костёр кормить, и друга моего верблюда.» С этими мыслями он достал кинжал и принялся нарезать колючие ветви. Стоило срезать несколько ветвей, как что-то привлекло его внимание. Некий провал, с чем-то вроде ступеней. Забыв обо всём, Камиль принялся расчищать проход, пока полностью не срезал все кусты. Навстречу ему открылся провал спуска в некий подвал или погреб, некогда закрытый люком,. Сейчас же от люка осталось только углубление под косяк. «Надо будет придти сюда с факелом. — Камиль принюхался. Зверем не пахло, только затхлостью. — Захвачу ещё саблю, Аллах не будет оскорблен моей предусмотрительностью.» Взвалив на плечи связку колючки, Камиль продолжил путь.       Сдиг был при смерти и от колючки отказался. Обследование раны только усугубило впечатление безысходности положения: гангрена охватила уже треть ноги. Совершив над верным верблюдом намаз во исцеление, Камиль экипировался, как запланировал. Подумав, он взял лук, предварительно его разобрав. Надо было спешить, пока солнце не вошло в полную силу. До входа в подвал он добрался без проблем и задержек. Запалив факел, он шаг за шагом преодолел спуск по крошащимся земляным ступеням, присыпанным песком, опираясь о стену свободной рукой. Внизу не такого уж и глубокого спуска его ждала распахнутая покосившаяся дверь из потемневшего и растрескавшегося дерева. Камиль вдохнул поглубже. К затхлости примешивалась какая-то знакомая кислинка. Камиль оттолкнул противно скрипящую дверь и переступил через порог.       Это оказался довольно большой винный погреб, давным-давно разграбленный. В нишах на стенах и глиняных стеллажах некогда хранились бутыли зелёного стекла и кувшины из необожжённой глины. Осколки и обломки последних усеивали пол, местами на полу валялась бутылка-другая. Запах уксуса, в который превратилось пролитое вино, ещё не успел окончательно рассеяться. И сквозь этот запах пробивался почти неуловимый винный аромат. Сердце Камиля забилось быстрее. «А вдруг, где-то да сохранилась бутыль нектара? Меня ведь не ждёт бой, здесь нет ни гиен, ни шакалов. Чего мне бояться? Мой бедный Сдиг скоро может предстать пред Аллахом, так не имею ли я право на чуточку веселья?» И он принялся обшаривать ниши, осматривать уцелевшие бутыли и кувшины. Местами ему попадались человеческие кости, но их Камиль обошёл вниманием: ясно же, что лежат они тут с момента падения города и последних искателей сокровищ. Пару тайных ниш в стенах он сумел найти, и там было несколько бутылок. Увы, но в единственной не пустой из них вино под влиянием воздуха успело скиснуть. И тогда Камиль встал на колени и принялся осматривать тару, прощупывать пол ладонями и кинжалом.       В дальнем углу погреба его рука задело что-то маленькое и покрытое пылью. Вещица с металлическим звоном отскочила и укатилась, правда, недалеко. Вздрогнув, Камиль проводил её взглядом, а потом подобрал пальцами. Это было кольцо-печатка, такое грязное и запылённое, что не удивительно, что разорители погреба его не заметили. Довольно улыбаясь, Камиль поднялся с колен, уксусом из так разочаровавшей его бутылки промыл находку и тщательно вытер рукавом. Кольцо блеснуло серебром.       — Мои поиски дают первые плоды. Возможно, не последние. Он ещё раз осмотрел пол. Наконец, его нож попал в щель, упершись в тяжёлую керамическую крышку. К радости Камиля, в этой нише находилось несколько бутылок, и именно от них исходил винный аромат. Две из них были полны, остальные пустовали. Жадный глоток из горла первой бутылки заставил поморщиться: кислятина, едва сохранившая вкус. Зато глоток прохладного вина из второй бутылки приятным жаром растекся по телу. Губы Камиля сложились в блаженную улыбку. «От пары глотков во славу Аллаха не будет Аллаху обиды, а мне беды,» — С этими мыслями он сделал второй глоток. Достав один из пустых бурдюков, Камиль перелил в него вино и, туго перетянув бичевой, вздохнул. Усевшись по-турецки, юноша принялся вертеть в пальцах недавно найденную печатку, пристально её изучая. Это было мужское кольцо из потускневшего желтого металла с небольшим и тусклым камнем в потемневшей серебряной оправе. Металл с трудом, но поддался зубу Камиля.       — Ооо! Хо-хо-хо! Велик Аллах, ох, велик! — Хоть скрежет и заставил сжать зубы, сам камень порадовал, оставив на опустевшей бутылке заметную царапину. — А перстень старинный, как я погляжу. — Присмотревшись, вслух заметил Камиль. По ободку шла надпись витиеватой вязью книжников, оставившей юношу равнодушным.       Встав и взяв факел в руки, Камиль повертел перстень в руках и задумался. «За сколько бы я мог его продать? Бедному бедуину немного серебра да золота не помешает. С другой стороны, когда ещё простому воину перепадёт столь славная вещица. Я для них всего лишь мальчишка, лишь недавно получивший право разить врага саблей. И на долю в добыче, хоть сколь-нибудь ценную, не могу. А если продам, то тут же пойдут пересуды о том, откуда я её взял, почему не сказал Халиду, почему не отдал ему взамен нескольких медяков.» Камиль поморщился, словно вновь хлебнул уксуса «Нет. Оставлю-ка я эту вещицу для себя, приберегу на чёрный день». Полюбовавшись игрой искр на искусной оправе, Камиль поцеловал камень и тихонько проговорил:       — Продать ли мне тебя, оставить ли себе? Подскажи, А…       В следующий миг кольцо оказалось у него за поясом, а кинжал словно сам выскочил из ножен. Озираясь по сторонам, Камиль прижался спиной к рассыпчатой стене погреба.       — Как будет вам угодно, мой господин. Это должны решить вы сами. — довольно громкий и странным образом резонирующий женский голос прозвучал, казалось, над самым правым плечом юноши и эхом забился по подвалу.       — Кто ты, и где ты? — выпалил Камиль, а сам сделал осторожный шаг вдоль стены в сторону дверного проёма.       — Ваша раба и я здесь, с вами, — ответил голос. Камиль никак не мог определить, откуда он донёсся, не переставая красться к выходу.       — Моя раба? Что ты тут делаешь? — голос Камиля надрывался, грозясь сорваться.       — Жду приказов моего господина.       Голос как будто бы раздавался из места в двух шагах перед Камилем, но, как бы тот не напрягал зрение, никого там не видел.       — Почему же я не вижу тебя? — Пятка правой ноги провалилась назад, наткнувшись на ступеньку.       — Слуга должна быть неприметной. Господин желает меня видеть? — Показалось, или теперь в бестелесном голосе, таком равнодушном, прозвучали нотки злорадства?       — Желаю! — Выдохнул во всю грудь Камиль.       — Как пожелает мой господин!       В том месте, откуда примерно вещал голос, откуда ни возьмись заклубился дым, от которого у Камиля защипало глаза и нос. В свете факела клубы переливались всеми оттенками от ярко-фиолетового до антрацитово-чёрного, искрились, по ним пробегали искры разрядов. А ещё их периодически озаряли вспышки, словно в центре грозовой тучи били молнии. Далёкие, но быстро нарастающие, подземелье наполнили раскаты грома и вой шквалистого ветра. В этих звуках потонул звук факела, ударившегося об пол, и заплясавшие тени лишь увеличили надвигающуюся дымную громаду в глазах Камиля.       Чихая и напрасно протирая слезящиеся глаза, Камиль развернулся и опрометью бросился наверх. Третья же ступенька осыпалась под ногами, Камиль принялся перебирать руками, карабкаясь наверх. В его голове вместе с кровью молотом стучала одна единственная мысль: «Джинн!» О, злонамеренности джиннов он наслышан немало, как и об их могуществе. Даже если б добрый булат и помог против Сокрытых, то как бороться с тем, кого ты не в силах увидеть? Как бороться с тем, кто сам подобен пламени и свету? И бедному кочевнику ничего не оставалось делать, как поспешно уносить ноги, спасая свою жизнь. В какой-то момент кинжал высек искру о камень и вывернулся из руки, с тихим звоном скользнув вниз. На пару секунд прижавшись к скату лестницы, Камиль заработал руками с удвоенным рвением и, не помня себя, вывалился наружу. Очнулся Камиль только у своей палатки, тяжело дыша и стоя на коленях. В боку кололо, горло пересохло. Солнце приближалось к зениту, а значит, он провёл в подвале времени гораздо больше, чем можно было подумать. Устроившись в палатке и утолив жажду, Камиль задумался. Страшно, ох страшно было! Но там остались некоторые его вещи, в особенности кинжал. Возвращаться туда, вниз, к джину, страшно, но даже думать о том, чтобы оставить кинжал отродью шайтана, было невыносимо. Чувствуя, что его трясёт от чувств и перенапряжения, Камиль присел возле Сдига и осмотрел рану. Гангрена уже полностью поглотила укушенную голень. Без помощи Аллаха кару оставалось совсем немного жить. Сдига трясло, он злобно бурчал, постоянно показывая страшные зубы, но не пытаясь укусить. Покачав головой, Камиль развёл костёр из скудных запасов кизяка, поставил греться воду и добавил туда приправ. Быть может, сокрытая в них сила поможет Стигу если не выздороветь, то хотя бы легче умереть. Промыв целебной влагой рану, Камиль перебинтовал её, едва не поплатившись за это головой.       — Не гневись, плод шайтана и кобылы, не гневись, — примирительным тоном обратился к Стигу, отступая. Грозно ревя, верблюд поиграл челюстями. — Я твой друг, Аллах свидетель.       Присев на безопасном расстоянии, Камиль собрался с мыслями. Идти сейчас, завтра или на ночь? " Джинн обратил меня в бегство при свете дня. Что же ночью будет? Ох, жуть какая, спаси Аллах. А до зарева утра ох и долго мне терпеть!». Нет, надо идти днём, пока светло. Надо только придти в себя и успокоиться.