Будь той, кто заставит поверить в любовь.

      Воспоминания нахлынули — не ледяные вспышки его программирования из «Гидры», а тёплый, залитый солнцем день 1943 года. Звук смеха Стива, когда они шли по Бруклину, запах кренделей от уличного торговца, ощущение солнца на коже. Он и Стив были молоды, беззаботны, мечтали о жизни после войны. А потом… поезд. Тепло тела Вуд, прижавшегося к его бедру, вернуло его в настоящее. Мягкий ритм её дыхания был метрономом, отсчитывающим секунды его украденного покоя. Это было напоминанием о том, что он был больше, чем сумма его сломанных частей, больше, чем оружие. Его металлическая рука поднялась, её прикосновение было невероятно нежным, когда она скользнула по линии её челюсти. Холодная, твёрдая поверхность пластин.       Он обвёл контур её челюсти, а его металлическая рука двигалась с намеренной осторожностью. Тактильные рецепторы в его пальцах передавали каждую деталь — мягкость её кожи, лёгкий пушок. Его пальцы следовали за контуром её подбородка, опускаясь, чтобы коснуться впадины на шее. Он чувствовал биение её сердца, хрупкую жизненную силу, которая была полностью в его власти. Он, Зимний Солдат, оборвал бесчисленное количество жизней этой самой рукой. И теперь он использовал её, чтобы обнять жизнь. Когда его большой палец погладил нежную кожу чуть ниже её уха, Вуд зашевелилась во сне. Её веки затрепетали, и с её губ вырвался тихий вздох. Звук был таким невинным, таким доверчивым, что причинил ему физическую боль. Он отдёрнул руку, внезапно почувствовав себя чудовищем, оскверняющим нечто священное.       Эта мысль эхом отдавалась в его голове, словно барабанный бой, каждый удар проникал всё глубже в его душу. Ему нужно было уйти. Это было не его место. Это тепло, этот покой, — они были взяты взаймы, и цена будет слишком высока. Солдат внутри него… Он не мог остаться. Он не хотел подвергать её ещё большей опасности. С мучительной медлительностью он начал выскальзывать из-под неё. Его живая рука поддерживала её шею и плечо, осторожно опуская на подушку дивана. Металлическая рука упиралась в подлокотник, помогая ему подняться, не потревожив её. Каждая мышца его тела протестовала, крича, чтобы он остался. Он постоял над ней мгновение. Уличный фонарь снаружи отбрасывал тени, обрамляя её спящее тело мягким золотистым светом. Она выглядела такой маленькой, такой уязвимой, совершенно не подозревая о буре, бушующей внутри него. Наклонившись, он прошептал последнее слово в тишине комнаты: — Береги себя, Вуд.       Он направился к окну, где раньше стоял. Его металлическая рука осторожно приподняла раму — движение было бесшумным, отточенным годами побегов. Холодный вечерний воздух ворвался внутрь, принося с собой запах дождя и асфальта. Он оглянулся через плечо. Вуд всё ещё спала, свернувшись калачиком на диване. Её рука безвольно свисала, пальцы слегка согнуты. Он перекинул ногу через подоконник, металлическая рука уже нашла опору на карнизе снаружи. Пожарная лестница была в нескольких метрах — лёгкий прыжок для него.       Его тело уже наполовину было снаружи, когда он услышал тихий шорох позади. Баки замер, балансируя на подоконнике. Металлическая рука сжала карниз так сильно, что бетон треснул под давлением. Он не обернулся. Не мог. Звук её дыхания изменился — стал неровным, прерывистым. Она проснулась. Или просто ворочалась во сне? Его челюсть сжалась. Уходи. Сейчас. Пока она не увидела. Пока не задала вопросов, на которые у него не было ответов. Но ноги не слушались. Холодный ветер трепал его волосы, пробирая сквозь футболку. Ветровку он оставил. Это её вещь.       Тишина вернулась, нарушаемая лишь далёким гулом города. Баки выдохнул, — долго, медленно, словно выпуская яд из лёгких. Она не проснулась. Просто повернулась во сне. Он развернул тело, металлическая рука бесшумно отпустила карниз. Один толчок, — и он уже на пожарной лестнице, её ржавые ступени едва скрипнули под его весом. Спускался быстро, считая этажи. Пятый. Четвёртый. Третий. На втором остановился. Рука легла на холодные перила, пальцы сжались до побеления костяшек. Внизу, на тротуаре, прошла пара — смеялись, обнявшись. Нормальные люди. Нормальная жизнь. Та, что ему не светила.       Он спрыгнул с последней ступени, приземлившись бесшумно в узкий переулок между зданиями. Асфальт был мокрым от недавнего дождя, отражая неоновые вывески ближайшего магазина. Баки прижался спиной к кирпичной стене, втягивая голову в плечи. Металлическая рука ныла, — не от боли. Он сжал кулак, пластины щёлкнули в ночной тишине. Нужно было двигаться. Найти укрытие до рассвета. Вернуться в заброшенный склад на окраине, где он прятался последние недели. Но ноги сами понесли его. Он остановился у угла здания, запрокинув голову. Окно её квартиры всё ещё светилось тусклым жёлтым, — он забыл закрыть его. Идиот.       Проклятье. Он не мог оставить окно открытым. Слишком рискованно, — любой мог забраться, а она спала там. Его вина. Снова его вина. Баки развернулся, шагнул обратно в переулок. Металлическая рука нашла знакомую опору на пожарной лестнице, подтягивая его вверх. Этаж за этажом. Когда он добрался до её окна, то замер. Свет внутри не изменился. Он осторожно заглянул через раму. Вуд всё ещё спала на диване, но теперь её рука обхватывала подушку, прижимая к груди. Лицо было повёрнуто к окну, губы слегка приоткрыты. Волосы растрепались, падая на щёку.       И он закрыл окно с тихим щелчком, опустив. Он бежал, как… кто? Трус? Виновник? Да всё сразу.

Прощай Вуд…

***

      Квартира встретила её тишиной. Вуд медленно села, потирая затёкшую шею. Диван. Она заснула на диване. Взгляд скользнул по комнате, — пустой бокал на столе, недопитая бутылка вина. Она вскочила, босые ноги ступили на холодный пол. Спальня, — пусто. Ванная, — дверь приоткрыта, свет выключен. Кухня. Никого.       — Баки? — голос прозвучал хрипло, неуверенно.       Тишина.       Она подошла к окну. Рама была плотно закрыта. Вчера она точно помнила, — он стоял здесь, смотрел на улицу, нервничал. А теперь… ушёл. Просто взял и ушёл, пока она спала.       Вуд стояла у окна, — её пальцы коснулись холодного стекла. Город просыпался, — гудки машин, крики торговцев на рынке внизу. Обычное утро. Но квартира казалась слишком пустой. Она обернулась. Ветровка лежала на кресле. Он ушёл без неё. В чём тогда? В той же футболке? С открытой металлической рукой?

Идиот.

      Злость вспыхнула неожиданно. Она схватила ветровку, комкая ткань в руках. Он просто ушёл. Даже не разбудил. Даже не сказал. — Спасибо, что ли, — пробормотала она в пустоту, швырнув вещь обратно.       Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Нэнси:

Как спалось рядом с красавчиком? ;)

      Пальцы Вуд сжали телефон. Экран светился насмешливым смайликом Нэнси. Она швырнула устройство на диван, отвернувшись к окну. Она провела ладонью по лицу, пытаясь прогнать остатки сна и тупую головную боль от вина. Воспоминания о вчерашнем вечере всплывали обрывками — его напряжённая спина в кресле, металлическая рука, скрытая под ветровкой, то, как он замер, когда Нэнси задала вопрос о «брате». Об их выдуманной истории. А потом… пустота. Она заснула, и он исчез.       Хотя, так ведь хорошо. Он едва ли не сломал ей жизнь, не убил, а она… переживает? Не надо. Она оставила его у себя дома, чтобы он не светился днём на улицах.       Вуд прошла в кухню. Включила чайник. Механически достала чашку, пакетик чая. Руки двигались сами по себе, пока мысли крутились вокруг одного. Он ушёл. И это правильно. Она обожгла палец о носик чайника и зашипела, отдёрнув руку. Холодная вода из-под крана успокоила жжение. В зеркале над раковиной отразилось её лицо, — бледное, с тёмными кругами под глазами.       — Идиотка, — тихо сказала она своему отражению.       Переживать о нём? О том, кто держал её три дня, резал, бил, насиловал? Даже если он принял её за другую — это не отменяло того, что случилось. Шрам на бедре горел, словно напоминая. Телефон снова завибрировал на диване. Вуд проигнорировала.       Чай остыл в чашке, пока Вуд стояла у окна, глядя на пробуждающийся город. Она так и не выпила ни глотка. Просто держала чашку в руках, чувствуя, как фарфор теплеет от её ладоней. Дверь в ванную. Душ. Смыть с себя вчерашний день. Горячая вода обожгла плечи, но она не отрегулировала температуру. Пусть жжёт. Пусть отвлекает от мыслей. Когда вышла, укутавшись в полотенце, телефон показывал три пропущенных от Нэнси. Вуд заблокировала экран, не читая. Оделась, — джинсы, свитер.       Чашка с остывшим чаем отправилась в раковину. Квартира была слишком тихой, и это давило на нервы. Она схватила пульт, включила телевизор, — утренние новости, румынская речь, кадры с дорожными пробками. Фоновый шум, просто чтобы заполнить пустоту. День был свободным, и от этого было только хуже. Слишком много свободного времени. Она взяла телефон. Три сообщения от Нэнси, — последнее короткое:

Вуд, ты там живая вообще?

      Быстро набрала ответ:

Всё нормально, просто уснула рано. Позвоню позже.

      Отправила, не дожидаясь реакции, и бросила телефон обратно.

А твой красавчик спал вместе с тобой? ;)

      Вуд закатила глаза, прочитав сообщение. Палец завис над экраном, затем быстро набрала:

Нет. Он ушёл, пока я спала.

      Ответ прозвучал резче, чем она планировала. Исправлять не стала, — пусть Нэнси видит, что тема закрыта.       Телефон бросила экраном вниз. Утренний свет пробивался сквозь щель в шторах, рисуя золотую полосу на одеяле. Квартира всё ещё хранила следы прошлого вечера, — бокалы на столе, бутылка с остатками вина. Нужно было чем-то занять руки и голову, чтобы не думать о человеке, который сначала разрушил её жизнь, а потом ушёл, даже не попрощавшись.

И какой это джентельмен вообще? Использовал и ушёл. Отвратительно.

      Вуд замерла, глядя на экран. Слова Нэнси жгли, как удар по щеке. «Использовал и ушёл». Она сама позволила этому случиться. Впустила его, налила вина, заснула рядом, как доверчивый ребёнок. Она швырнула телефон на диван, он отскочил на пол с глухим стуком. Он был убийцей. Он был опасностью. А она… она что? Пожалела его?       Вуд подняла телефон с пола, проверив экран на трещины. Удача, — стекло было цело. Она поставила его на зарядку на кухонном столе, отведя взгляд, как будто это был улика. Её день начался. Она вымыла бокалы, убрала бутылку, стёрла пятна вина с журнального столика. Ветровку она скомкала и засунула на верхнюю полку шкафа в прихожей, туда, где хранились старые вещи.       За окном светило солнце, — обычный субботний день. Она включила телевизор погромче, заглушая тишину. Планы на день? Продукты, возможно, прогулка. Ничего особенного. Ничего, что заставляло бы думать о вчерашнем вечере. Она всё-таки налила себе свежего чая и, наконец, сделала глоток. Горячая жидкость обожгла язык, но она не отреагировала. Теперь всё вернётся на свои места. Её рука непроизвольно потянулась к бедру, пальцы нащупали шрам сквозь ткань джинс. Она резко одёрнула руку.       — К лучшему, — повторила она про себя.

***

      Прошла неделя. К ней больше никто не приходил. На лице остался только небольшой шрам. Всё зажило. Кроме загипсованных пальцев.       Вуд сидела на холодном пластиковом стуле в коридоре больницы, ожидая своей очереди. Вокруг царила обычная больничная суета: скрип колёс каталки, приглушённые разговоры, мерцающий свет люминесцентных ламп. Она рассматривала свой гипс. Белая, потрескавшаяся поверхность была исписана добрыми пожеланиями от Нэнси и несколькими глупыми рисунками, которые она сама нацарапала от скуки. Свободной рукой она бездумно проверяла телефон.       — Вуд Фостерс? — позвала медсестра из-за двери кабинета.       Она поднялась и вошла. Кабинет был маленьким, стерильным. Врач, мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами, кивнул ей на стул.       — Пришло время освободиться, да? — сказал он, взяв её руку и аккуратно положив её на мягкую подставку.       Его пальцы были прохладными и уверенными. Он включил небольшую пилу, и в воздухе повисло тонкое жужжание. Вуд отвернулась. Она не хотела смотреть. Вместо этого её взгляд упал на окно, выходящее во внутренний двор больницы. Там росло чахлое деревце. Звук пилы, режущей гипс. Она почувствовала вибрацию на коже, но не боль. Гипс раскололся на две части и упал на бумажную салфетку на столе. Её пальцы выглядели бледными, чуть сморщенными и невероятно тонкими. Кожа под ними была нежной и розовой. Врач осторожно согнул её указательный палец, затем средний.       — Как ощущения? Больно?       — Не совсем. Просто неприятно.       — Это нормально. Движения в порядке, припухлости нет.       Врач повертел её кисть в своих руках, его внимание сосредоточилось на тонких, почти невидимых шрамах у неё на запястье — старые следы от верёвки, которые она уже почти забыла. Его взгляд на мгновение задержался на них, но он ничего не сказал. Может быть, он подумал, что это от падения или от несчастного случая. Никто не спрашивает о шрамах на запястьях, если они уже зажили.       — Начните с лёгких упражнений на сжатие, — продолжил он, доставая из ящика резиновый эспандер и кладя его ей на ладонь. — По пять минут несколько раз в день. Силу не наращивайте резко. Если будет боль, — остановитесь.       Вуд кивнула, сжимая мягкую резину. Ощущение было странным, почти чужим. Мышцы её руки казались слабыми, непривычными к работе. Словно эта рука принадлежала кому-то другому целую вечность.       — Через пару дней дискомфорт должен пройти, — сказал врач, делая пометки в её карте. — Избегайте тяжёлых нагрузок ещё неделю. Если что-то побеспокоит, — приходите.       Она поблагодарила его, взяла эспандер. Выходя из кабинета в ярко освещённый коридор, она медленно сжала и разжала пальцы. Суставы немного похрустывали. Она засунула освобождённую руку в карман куртки и направилась к выходу, в яркий дневной свет, который резал глаза после больничной стерильности.       Она сама забыла свою ложь. Откуда она упала, что сломала палец: самокат или скейт. Если кто-то спросит опять из университета, то она может сказать не то, что говорила раньше. Чёрт. Плевать. Кому вообще интересно откуда и как она так пострадала? Никому.

***

      Вуд сидела в третьем ряду аудитории, рассеянно крутя в пальцах ручку. Лекция по сравнительной анатомии шла уже сорок минут, но её мысли бродили где-то за пределами описания костных структур млекопитающих. Неделя без гипса, — и всё ещё странно. Рука казалась легкой, почти невесомой, словно часть её тела забыли прикрепить обратно.       Профессор, — сухонькая женщина в очках с толстыми стёклами, — что-то объясняла про строение челюсти, указывая на проекцию. Студенты вокруг скрипели ручками, кто-то шептался на заднем ряду, кто-то украдкой пил кофе из термоса. Никто не обращал на Вуд внимания, — и это было прекрасно.       — Фостерс, вы с нами? — профессор смотрела поверх очков.       — Да, мэм, — Вуд моргнула, выпрямляясь. — Височно-нижнечелюстной сустав.       Профессор хмыкнула, возвращаясь к лекции. Вуд выдохнула. Нормально. Она справлялась. Она снова была просто студенткой, просто девушкой с конспектами в рюкзаке.       Оставшиеся двадцать минут лекции пролетели незаметно. Вуд записывала тезисы машинально, но внимание то и дело рассеивалось. Когда прозвенел звонок, она вздрогнула вместе с остальными, захлопнула тетрадь и потянулась за рюкзаком. В коридоре пахло кофе из автомата и сыростью от уличной обуви. Студенты потоком вытекали из аудитории, разбивались на группы, обсуждая планы на вечер. Кто-то окликнул её, — Маркус, парень с параллельного потока, махнул рукой:       — Фостерс, ты на семинар в среду подготовила материалы? Скинь, если есть.       Она кивнула, пообещала отправить файлы вечером. Короткий обмен, ничего личного. Именно такой рутины ей и хотелось, — без вопросов, без пристальных взглядов. Она поправила лямку рюкзака и пошла к выходу. Улица встретила промозглым ветром. Вуд натянула капюшон, засунула руки в карманы. Правая сжала эспандер, — привычка за неделю. Пальцы всё ещё слабели к вечеру, но врач сказал «норма». Норма, — странное слово. Месяц назад её нормой была боль, теперь, — лекции, эспандер. Она свернула в сторону библиотеки, решив разобрать конспекты до закрытия.       Баки не приходил, потому что его нашли.       На четвёртый день после того вечера, когда он выскользнул через окно, Баки заметил хвост. Не местные копы, не агенты «Гидры», — кто-то знакомый. Слишком знакомый.       — Ты прячешься в Бухаресте, а я искал тебя по всей Европе, — сказал Стив, когда наконец загнал его в угол на заброшенном складе. Без щита, без формы, — только старый друг с усталым лицом.       Разговор был долгим и тяжёлым. Он не сказал Стиву о ней. Не смог. Слова застряли где-то между чувством вины и страхом, что Стив захочет её найти, — «для её же безопасности». Но безопасность Вуд была именно в том, чтобы не иметь с ним ничего общего.       Баки позволил Стиву увести себя. Они пересекли границу пешком, спрятались на конспиративной квартире в Будапеште, потом двинулись дальше. Каждый километр на запад был километром прочь от её окна, её дивана, её зелёных глаз.       Они сидели в полумраке конспиративной квартиры в Будапеште, на столе между ними, — два стакана с водой, недоеденные еда. Стив выглядел измотанным, но его взгляд был твёрдым, как сталь.       — Они не остановятся, Баки, — сказал Стив, а его голос был серьёзным. — Это не просто розыск по делу о Вене. Я получил данные от Шэрон. Есть группа, — остатки «Гидры», возможно, новые игроки. Они ищут тебя не для того, чтобы судить.       Баки молчал, а его металлическая рука лежала на столе, — пальцы медленно сжимались и разжимались. Он смотрел в стакан, но не видел его.       — Они хотят снова получить доступ к твоему подсознанию, — продолжал Стив, отчётливо выговаривая каждое слово, чтобы не было недопонимания. — К кодам, к программированию. Они верят, что могут снова активировать Зимнего Солдата. Или, что ещё хуже, скопировать его. Создать армию.       Баки почувствовал, как по спине пробежал холодок, — не страх, а знакомая, леденящая пустота, которую он так долго пытался загнать обратно в дальний угол памяти.       — Вот почему ты не можешь оставаться на одном месте, — заключил Стив, откидываясь на спинку стула. — И почему ты не можешь ни с кем контактировать. Каждая связь, — это риск для них и путь для тех, кто охотится на тебя.       Баки закрыл глаза. Он видел её лицо— не в гневе, не в страхе, а в мирном сне, когда она доверчиво прижалась к его ноге. Он кивнул, не открывая глаз.       — Я понимаю…       Баки долго молчал. Металлические пальцы сомкнулись на стакане, холод стекла смешивался с холодом пластин. Тишина в комнате стала невыносимой, и он чувствовал на себе взгляд Стива.       — Есть одна девушка, — слова вырвались сами по себе. — Я причинил ей боль. До того, как ты нашёл меня. Я думал… — он осёкся, сжимая челюсть, потому что об этом вспоминать он не хотел. — Я думал, она… кто-то из «Гидры». Я держал её. Три дня.       — Баки…       — Я пытал её, Стив. Резал. Бил. Я… — металлическая рука резко отпустила стакан, и тот треснул, вода растеклась по столу. — Я причинил ей боль, а когда понял, что ошибся, отнёс в больницу. Как мешок с мусором.       Он поднял глаза на друга. Взгляд был пустым, — не безжизненным, а наполненным такой тяжестью, что Стив увидел в нём того самого солдата из сорок четвёртого.       — Я пообещал себе. Каждый день приходить и извиняться. Каждый. День. — голос дрогнул. — Она позволила мне остаться. Один вечер. И я ушёл, пока она спала. Потому что ты сказал, — уходить.       Стив медленно выдохнул.       — Ты не можешь вернуться. Это слишком опасно.       — Знаю, — Баки кивнул. — Но я не могу просто исчезнуть…