Морепродукт

В комнате темно, душно и очень, очень херово. Алтан фокусирует взгляд на красивой груди третьего размера в вырезе сияющего топа и надеется, что сегодня сможет дойти до своей комнаты. Но кружение и раздвоение того самого выреза его разубеждают. «Да ладно, пошли на движ», предлагал Вадик пару часов назад, «я-то уже всех знаю вплоть до марки освежителя в толчке, а тебе бы завести пару знакомых, которые в случае чего хату организуют». Пока что ему организовали только бутылку дешёвого алкоголя (вернее, просто всучил по приходе в квартиру Вадик), забитую до отказа комнату и тошнотное чувство в желудке, которое грозит вот-вот подняться наверх. Не из-за питья — Алтан, по ощущениям, выпил не так много, чтобы до блевоты размазало. Скорее из-за смеси запахов, которую, несмотря на опьянение, Дагбаев может разложить до каждого отдельного… аромата. Пот, несколько видов духов, алкоголь сладкий, алкоголь горький, пепперони, маргарита, чипсы с зелёным луком. По отдельности — прекрасно, но вместе они смешиваются с запахом сигарет от вернувшихся с балкона ребят и превращаются в нечто тошнотное. Жутко хочется обратно к себе, в тихую, относительно этого помещения просторную комнату, с мягко светящей лампой и большим одеялом. Уха недвусмысленно касаются губы. Кажется, девушку зовут Ира, она пьёт в первый раз, но сразу как в последний — и уже мало скрывает, что экзотичный для здешних квадратных метров парень вызывает у неё бурные чувства. — Алташ, я очень пьяная, — весело бормочет она прямо в ухо, перебивая негромко включённую музыку. — Проводишь до комнаты? — Боюсь, меня тоже надо провожать, — он вежливо отказывает, на деле — просто не хочет, чтобы от него чего-то хотели. Ира милая, Ира игривая и даже не отвратительно-настойчивая. Просто Ира не в его вкусе. В его вкусе вообще сейчас только хороший чай и крепкий сон, и желательно в такой последовательности. — А вот Дима, думаю, тебя без проблем доведёт. Он не пил почти. Дима — классный парень. Очень хороший и, по глазам видно, добрый; оказался на этой пьянке исключительно из-за того, что комната в том числе его. Успел рассказать, что хотел поступать вообще не сюда, планы поменялись, ну а теперь как-то всё срослось, а ломать не хочется. Милый, светлый и застенчивый, но при этом не бесит. Удивительный. Такую характеристику медленно наматывает на мозг Алтан, пяля в стол. Он мог бы подобрать ещё красивых слов для, кажется, нового приятеля, но мыслительную нить прерывает землетрясение — Вадик упал рядом на кровать. — Времени не теряешь, — максимально тихо говорит он в другое ухо, убедившись, что Ира уже переключила внимание на другую спасительную соломинку. От него вкусно пахнет пиццей и духами Юли-с-журналистики. Не без нот табака и томатного пива, конечно. — Таким образом ты нашёл уже минус две возможности потрахаться! Поразительный результат! — Отъебись? — просит Алтан, слегка отстраняясь. Зрение тут же плывёт, вторая за вечер бутылка, уже пустая, выскальзывает из пальцев. Кажется, выпил он больше, чем думалось. — Я пойду. — Поползёшь, — обещает Вадим, перекрывает предплечьем возможность встать. — Отойди немного, посиди, потом вместе пойдём. Я тоже скоро отчаливаю. Так он и остаётся в комнате ещё минут на двадцать, за которые успевает запомнить смазанные картинки: Дима с Ирой переговариваются в уголке, и девушка, положив голову собеседнику на плечо, умиротворённо улыбается; Юля-с-журналистики сидит в телефоне, а у неё в ногах сидит кудрявый парень, на вид выше даже Вадика; Вадим увлечённо смеётся с ещё одним жильцом комнаты, и в свете гирлянд (бля, серьёзно? когда наступил Новый год?) его профиль и разворот плеч выглядят, как покрытые карамелью. Вот бы лизнуть. Выходят из «хаты» они довольно быстро. На их счастье, соседние квартиры по большей части собрались в месте пьянки, и стука коменданту можно было не ждать. Равно как и самого коменданта в такое позднее время в дальнем крыле здания. Нужно только дойти до лифта. Дальше — дело за малым. Но и дойти Алтану сложно. Нет, ему откровенно тяжело, потому что ноги ватные, руки тоже — телефон еле засовывается в карман джинсов; отвратительно светлый коридор кажется жидким и мягким, а пол — крайне неустойчивым. — Нихера ты шатаешься, — комментирует Вадик, хватая Алтана за шкирку, стоит тому запнуться. Сам сосед будто не пил (пил ли?), возвышается рядом скалой и источает отвратительную обычно уверенность, в данный момент почему-то наоборот притягательную. Хочется забрать чуть-чуть этой уверенности себе, чтобы вот так же в любой ситуации казаться придурком, но не терять уважения. Иметь тысячу знакомых по всему общажному корпусу. И вообще жить жизнь так, будто есть единственно верный путь, и он — твой. Да, Вадик действительно подкупает своей непоколебимостью, даже когда вокруг творится пиздец. — Когда я называл тебя русалкой, я не желал, чтобы ты разучился ходить. Остаток пути его почти что доносят. Крепкая рука ложится под рёбра, позволяя (заставляя) прижаться к плечу и вцепиться в предплечье для опоры. Так они доходят до лифта — и в лифте стоят так тоже, потому что, Дагбаев чувствует, иначе он вывалится при открытии дверей. Господи, только бы не блевать. Кабинка трясётся. Несильно, но ощутимо; на особенно сильном толчке Алтан вписывается Вадику в грудь. Сил хватает на «ой», но вот чтобы оторваться и правильно встать — уже нет. Так Алтан и стоит две секунды, прижимаясь лбом к ключицам и вдыхая уже разобранную смесь запахов, к которой прибавились резкий дезодорант и пот — и ему не хочется отрываться. Лифт с потрясыванием тормозит на нужном этаже и приветливо распахивается, выпуская пассажиров. До их квартиры — половина коридора, и её надо ещё пройти, а алкоголь даёт в голову всё сильнее: последние глотки Алтан допил прямо перед уходом. Ему кажется, что боковое зрение работать вообще перестало, поле видимости сужается до жалких сантиметров, а сознания хватает только чтобы продолжать держаться за чужую руку и сосредоточенно различать исходящие от Вадика запахи. Алкоголь, сигареты, пепперони, сладкие духи — всё это поочерёдно становится ярче, позволяя различить каждый оттенок. Алтан концентрируется на этом процессе, уже видя заветную дверь с царапиной длиной в метр. Он спотыкается о порог, летит носом в пол, но опять спасает Вадим, как тогда, с креветкой; хватает он, однако, куда грубее и крепче. Желудок недобро сжимается, дышать становится тяжелее, но стоит Дагбаеву распрямиться, как ужасное чувство проходит. Его прислоняют к стене. — Я тебя разую, а ты не ёбнись за пять секунд, — говорит Вадим уже снизу, стаскивая с Алтана кеду. Тот честно старается выполнить просьбу: держится за стену, за шкаф, за чужое плечо, за светлые воло- — Да блять, ну ты и наглый. — Я пьяный, — поправляет Алтан. Ему обидно и грустно, что Вадик за подобную мелочь уже кидается оскорблениями — в конце концов, это он притащил их на пьянку, он оставил Дагбаева рядом с левыми людьми и не контролировал, что и сколько тот пьёт. — Будто впервые, — бросает Вадим, скидывая свою обувь парой движений. — Такой дрянью — впервые. — Говоришь ты лучше, чем ходишь. Вадик за локоть затаскивает его в комнату, шарит выключатель, но не успевает найти, как Алтан закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. С его плеч тут же начинают стягивать бомбер — и зачем надевал? Разогретой коже становится холодно от ночного воздуха — они забыли закрыть окно, когда уходили. Парень ёжится. Плеча влажно касаются губы, потом ещё и ещё раз. — Чт… И губ тоже касаются губы. Не так — Вадик врезается в его рот, цепко и почти грубо ухватив за затылок одной рукой, а второй прижимая к двери предплечьем поперёк груди. Влажно, размашисто, сладко-горько и жарко. Алтан пытается возразить, заорать, какого хера — но, к своему стыду и непониманию, тихо стонет; не отталкивает ладонями в грудь, а упирается в крепкие мышцы, которые сам недавно растирал. И кайфовал же, да, милый? Вадик жадно накрывает его губы, кусается, сжимает пальцы на затылке сильнее. Видимо, ответа не ждёт, или не хочет, или ему всё равно, и он просто забавляется над напившимся вхлам соседом. Когда отстраняется, смотрит сверху вниз, дышит слишком тяжело для человека, который ничего не почувствовал и просто играл. — Слишком красивый, — бросает Вадим будто не для Алтана. Убирает руки, убирает себя — становится холодно. Становится непонятно. Его только что хотели трахнуть, а потом передумали? Его хотели… попробовать? Но Вадик ведёт себя так, будто ничего не случилось. Доводит Дагбаева до кровати и укладывает, как большую плюшевую игрушку — тот не может твёрдо идти и вовремя реагировать теперь не только из-за алкоголя. Вешает бомбер на стул, стягивает с себя футболку сам (парень смотрит на очертания движений одним полуприкрытым глазом из горизонтального положения). Ничего больше не говорит, не включает свет. И ложится спать, оставляя Алтана в панике на следующие несколько минут, пока тот в круговороте мебели и мыслей машинально не вынимает линзы и не засыпает, отключаясь.